– Гурьев такой умный. Сказал, что Россия переживает эпоху христианского возрождения. Что это – необратимый процесс. Что среди городского населения – шестьдесят процентов верующих. А в деревне – семьдесят пять.
– Например, Михал Иваныч.
– Я Михал Иваныча не знаю. Он производит хорошее впечатление.
– Неплохое. Только святости в нем маловато…
– Гурьев угощал нас растворимым кофе. Сказал: «Вы очень много кладете… Не жалко, просто вкус меняется…» А когда мы собрались идти, говорит: «Я вас провожу до автобуса. У нас тут пошаливают. Сплошное хулиганье…» А Фрида ему говорит: «Ничего страшного. Всего сорок процентов…» Гурьев обиделся и раздумал нас провожать… Что ты делаешь?! Хоть свет потуши!
– Зачем?
– Так принято.
– Окно можно завесить пиджаком. А лампу я кепкой накрою. Получится ночник.
– Тут негигиенично.
– Как будто ты из Андалузии приехала!
– Не смотри.
– Много я хорошего вижу?
– У меня колготки рваные.
– С глаз их долой!..
– Ну вот, – обиделась Таня, – я же приехала для серьезного разговора.
– Да забудь ты, – говорю, – об этом хоть на полчаса…
В сенях раздались шаги. Вернулся Миша. Бормоча, улегся на кровать.
Я боялся, что он начнет материться. Мои опасения подтвердились.
– Может, радио включить? – сказала Таня.
– Радио нет. Есть электрическое точило…
Миша долго не затихал. В его матерщине звучала философская нота. Например, я расслышал:
«Эх, плывут муды да на глыбкой воды…»
Наконец все стихло. Мы снова были вместе. Таня вдруг расшумелась. Я говорю:
– Ты ужасно кричишь. Как бы Мишу не разбудить.
– Что же я могу поделать?
– Думай о чем-нибудь постороннем. Я всегда думаю о разных неприятностях. О долгах, о болезнях, о том, что меня не печатают.
– А я думаю о тебе. Ты – моя самая большая неприятность.
– Хочешь деревенского сала?
– Нет. Знаешь, чего я хочу?
– Догадываюсь…
Таня снова плакала. Говорила такое, что я все думал – не разбудить бы хозяина. То-то он удивится…
Сцена ясная, понятная без придыханий и конвульсивных многоточий в ефимовском стиле. Все откровенно и нестыдно сказано одновременно. Отмечу деталь. Жена героя – Татьяна. Герой вынужден покинуть Ленинград-Петербург, разочарован в своей жизни, ирония его единственная защита против превосходящих сил действительности. Параллели с «Евгением Онегиным» мне не кажутся натянутыми. В этом один из секретов Довлатова. Внешне простой текст имеет множество слоев. Можно читать без коннотаций и всякой герменевтики. Текст не теряет в цельности. Можно увидеть слой, но при этом не возникает ощущение искусственности и сделанности.
