В больнице, где лежал Светлов, каждое утро молоденькие медсестры укладывали шприцы в плетеные корзинки и отправлялись делать уколы больным.
Приметив это, поэт сказал:
– Девушки взяли лукошки и пошли по ягодицам…
Или:
Солдаты – по стойке, поэты – у стойки.
Ну и выразительное:
У знатной доярки каждая корова имела свое вымя-отчество.
Сравним эти записи с текстами из «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM». Некоторые из них напечатаны в третьем номере «Петуха»:
Как-то Гениса обсчитали в бухгалтерии русского предприятия. Долларов на пятнадцать. Генис пошел выяснять недоразумение. Обратился к шефу. Шеф сказал:
– Какой вы мелочный, Генис! Что такое пятнадцать долларов?! Для вас – ничто! А для корпорации – это большая сумма! Генис от потрясения… извинился…
На историческую тему:
Как-то раз мы беседовали с представителем второй эмиграции. Он сказал:
– Да, нелегко было под Сталинградом… Но и мы большевиков изрядно потрепали…
Я промолчал, запутавшись в биографии моего собеседника…
В будущем писатель постоянно переписывал эти эпизоды. Вот канонический вариант последнего:
Беседовал я как-то с представителем второй эмиграции.
Речь шла о войне. Он сказал:
– Да, нелегко было под Сталинградом. Очень нелегко…
И добавил:
– Но и мы большевиков изрядно потрепали!
Я замолчал, потрясенный глубиной и разнообразием жизни.
Заметим, насколько текст похорошел. Разбивка фразы «ветерана Сталинградской битвы» на две части подчеркнула неожиданность перехода. Последнее предложение, точнее, финал – вывел историю на совершенно другой уровень, показав диковатое несовпадение взглядов и жизненных позиций представителей двух волн отечественной эмиграции – второй и третьей. Перед нами самораскрывающиеся истории, которые намного больше и глубже непосредственного словесного оформления. Mot Светлова просто невозможно доработать, отшлифовать. Они построены на каламбуре, вызывают должный, но однократный эффект, в отличие от довлатовских текстов – настоящей литературы. Писатель прекрасно понимал опасность очутиться в компании сочинителей смешных текстов. Генис в «Обратном адресе» вспоминает:
Перегибая палку, мы считали смех всему мерой, еще не зная, что шутки могут стать нервным тиком и обернуться стебом. Сергей это предвидел. Он ненавидел профессиональных юмористов и боялся, что его к ним причислят.
– Ирония и жалость, как у Хемингуэя, – одергивал он нас без особого толку.
Звучит странно, но Довлатов считал необходимым ограничивать себя в юморе. Об этом он и говорил Вайлю с Генисом. Из письма Владимовым от 16 мая 1986 года:
