— Маленькая, я знаю, что…все совсем не так, как ты бы хотела, — шепчет глухо, — Прости меня. Мне очень жаль.
Это прощание?…
Горло сдавливает так сильно, что, кажется, я не могу вообще ни грамма кислорода забрать. Черт, я задыхаюсь! В прямом смысле задыхаюсь, цепляясь за собственные ладони ногтями.
Твою мать…это и есть смерть? Вот так, да? От сердечных ран умирают?
— Я вернусь шестого января, не уходи. Дождись меня, пожалуйста. Нам нужно поговорить…
Влад резко встает, берет ключи, телефон, а потом я слышу его шаги. Сжимаюсь сильнее, еще сильнее стараюсь не издавать никаких звуков, хотя из меня и рвется стон отчаянной боли.
Пожалуйста…не уходи…не улетай, любимый…я тебя умоляю…
Будто слышит меня, останавливается и снова шпарит взглядом.
— Жень, я серьезно, — говорит тихо, — Шестого января я сразу к тебе. Не уезжай никуда. Нам нужно о многом поговорить. Я…
Надежда замирает в груди, реагируя на его заминку, будто ожидая чего-то большего, но получает сухое:
— Не отключай телефон. И отвечай мне. Пожалуйста…
И разбивается вдребезги.
Она ведь хотела услышать другие слова. Я хотела. Но какие? О любви? Это ведь так глупо…
Шестого января он будет в России. После того, как встретит Новый год с настоящей семье. А что я? Вечно на вторых ролях, вечно в секрете и темноте…
Стон боли выходит первым вместе с последним издыханием этой самой надежды.
Закрываю глаза ладошками. Из меня реками льются горькие рыдания, которые сложно нажать на паузу еще часа два к ряду, а потом мне приходит сообщение…
А я тебя ненавижу.
Когда я просыпаюсь, Женя еще спит. Она свернулась на самом краешке кровати, закуталась в одеяло и ближе ко мне не подходит. Правильно. Ты правильно делаешь, малыш. Сука, как же ты правильно делаешь…
А меня рубит на части.
Почему тогда, раз это, мать твою, правильно?!
Я привык, что она засыпает на моем плече, или я ее обнимаю сзади. Привык! И я не хочу отвыкать обратно. Эта осень стала самой моей любимой, даже если считать ту, когда мы всей семьей летали в США. Три крутейших месяца, как в голливудских фильмах, пока отец налаживал свои каналы.
Я тогда и в Диснейленде был…
А все равно с ней лучше.
Мягкая, нежная, веселая. Я часто с ней смеюсь, я часто с ней смягчаюсь. Моя маска при Жене больше как будто и не нужна, а может, я о ней вовсе забываю? Вот так просто. Оставляю за порогом этой квартиры или загородного дома. Нашего дома.
Твою мать…
Тру глаза основаниями ладоней, отец напротив в дорогом сидении частного бизнес-джета выгибает брови.
— Устал?
Не отвечаю. Слова не идут. Я прижимаюсь затылком к подголовнику и тупо киваю, как идиот.
А телефон молчит.
Ее сумки раздражающе стоят у стены.
Она хочет уйти.
Эти три слова прочно повисли в воздухе, и их никак нельзя удалить из чата. Нельзя!
У меня перед глазами так и стоит
Я знаю, что больно. Малыш, я знаю.
Встреча с Евой — херовый допинг для радости. Женя слишком переживает. Ее мучают угрызения совести. Ей стыдно. И я все это понимаю, но что мне то делать? Что?!
Я должен улететь с семьей. По традиции, мы улетаем на горнолыжку во Францию. Примечательно, мы никогда не нарушали этих планов. Примечательно вдвойне: в этом году я очень хочу их нарушить.
Потому что чувствую — моя семья здесь. В той квартире. И я ей сейчас очень нужен, а сидя здесь, будто предаю.
Сильнее сжимаю телефон, и в эту же минуту он коротко вибрирует
Эти три коротких сообщения даются моей девочке ой как не просто. Это чувствуется. Она не хочет. Но делает. Ради меня.
— Капитан просил передать, что через десять минут мы взлетаем, — вежливо сообщает стюардесса, а потом сразу удаляется.
Я замираю.
Знаете. Есть такое ощущение, когда ты понимаешь, что стоишь на перекрестке? Два пути, две дороги. Выбирай. Что там будет дальше? Хер его разберешь, но что-то будет определенно.
Я сейчас на таком вот перекрёстке стою, только знаю, что будет на каждой дороге. Первая — означает, что жизнь моя устаканится. Вторая — сыр-бор. И вроде бы, да? Выбор очевиден. Только вот в первом случае я потеряю Женю навсегда.
Этого уже достаточно.
Я снова вижу картину, как она, свернувшись в кулек, горько плачет, и понимаю так ясно: что я здесь делаю вообще? Какие горы? Какая горнолыжка? Мое сердце в Питере. Я же себе места не могу найти… и это замечают все, а папа решает озвучить.
— Влад, да прекрати ты дергаться уже!
Мама бросает на нас взгляд.
Подбираю краем глаза, но сам смотрю на отца и тихо прошу:
— Прости.
Что я творю?! Вскакиваю с места, хватаю свое пальто и сумку и решительно иду на выход. Блядь! Довод! Твою мать! Ты хренов придурок!
Но я физически не могу заставить себя сидеть на борту! Не могу! Она уйдет. Я это отчетливо понимаю. Она от меня уйдет! Если я сейчас улечу — я потеряю ее навсегда, и меня режет на части от мысли, что я не увижу ее больше.
