Род, родные у Климовой — самостоятельная лирическая величина. Почти каждый — со своей биографией. Со своим характером. Со своей старостью. С курсивом прямой речи.
Мать (врач): «покажите язык, — говорит, — / рельеф как на географической карте…»
Бабушка (дочь деревенского скрипача): «…выпив стопку, вытирала глаза: / хватит баклуши бить, егоза, / заводи „Перепёлку“!»
Отец:
В переходном возрасте, после 85 годов,налегке залетев ко мне — ранняя птица, —в воздух выпалил:ну, я готов,доча, я готов креститься!..Внимание к чужой жизни, жизни рода сближает книгу Климовой с «Семейным архивом» Херсонского. Проглядывает и общий «материковый слой» —
Борис Слуцкий, с его замечательно подходящим для жизнеописаний дольником. Херсонский, однако, эпичнее, сдержаннее; сам автор, его я отсутствует — он лишь неспешно перекладывает фотографии, подолгу вглядываясь в лица. Напротив, у Климовой — при всей полифонии родовых голосов — все от первого лица.
Детские воспоминания тоже присутствуют. Игра в дочки-матери. Коммуналка. Походы в баню.
Каждый четверг в моём детстве был чистым —женский день в городской бане:шайки казённые, краны с присвистом…Присутствует Москва — прежняя и современная. Улица III Интернационала. Новоспасский монастырь. Клязьма. Подмосковье с «мусорными» чайками.
В белых спецовках,похожих на майки,на месте соития с Минкой Можайки,на 73 кмвылетают навстречу зимеболотные чахлые чайки.Усердные мусорщики, мигранты…Важная — в этой книге — метафора: чайки, оторвавшиеся от моря. Люди, выпадающие из своего рода. Себя лирическая героиня Климовой тоже сравнивает — в другом стихотворении — с чайкой («Кем я была? / Охотничья чайка…»). Род разлетается. Чайки, пусть даже забыв о море, еще держатся стаей.
Но идет время, и стая распадается на одиноких, не помнящих родства, особей.
…когда дети, перестав прятать глаза,ввалятся как на имениныс икрой, цветами и фруктами(живой натюрморт малых голландцев),накроют тебя и твою больничную одиночкунестерильной волной мажора……или бросятся расходовать налево-направодорогие учётные поцелуи,как обезболивающее последнего поколения,стиснув при этом твою вяленую руку,а своей — рисуя воздушные мостыв обратной к тебе перспективеи уже в дверях зазубриваяимена предков, их жён и побочных детей…Значит,луна твоя на ущербе,а солнце вот-вот скроется из виду.Это — последнее стихотворение книги. Печально как-то…
<p>Петербург. Поздний свет</p>Алексей Порвин. Солнце подробного ребра. Книга стихотворений. СПб.: ИНАПРЕСС, 2013. — 224 с. Тираж не указан.
«Какие-то слишком сделанные стихи», — бросил знакомый поэт, пролистав сборник.
Спорить я не стал — чтобы сберечь энергию несогласия для рецензии.
Стихи Алексея Порвина могут не нравиться; но они — узнаваемы. Скажу больше. Порвин — пожалуй, единственный из нынешних «тридцатилетних» (родившихся в начале 1980-х) — поэт с голосом, который не спутаешь ни с чьим другим. Своя интонация. Своя строфа, изрезанная внутренними паузами и сменами дыханья. Свое видение.
Если поэзия Дьячкова — поэзия цвета, то Порвина — света.
Встречать обветренным лицомсебя, забытого августовским светом, —в затишье что делать ещё верфяном,в пейзаже, навек перегретом?..Световые образы пронизывают стихи поэта, отражаясь в заглавиях книг. Первая книга — «Темнота бела». Книга переводов на английский — «Live by Fire» («Жить у огня»). Нынешняя — «Солнце подробного ребра».
Это солнце центонно возникает из трех строк: «Полукружье корабельного ребра / это ли рассказ неподробный / о солнце временного нутра». Кстати, это же стихотворение — из шестнадцати, предваряющее сборник, — дает и названия частям книги. Строка — заглавие. И вся книга состоит (только) из четырехстрофных стихов. Продуманная композиция.
