Это из «Вместо предисловия» Улзытуева к сборнику. С подзаголовком «Из авторского манифеста „К вопросу о конечном и бесконечном в русской поэзии“»[117].
Действительно — анафоры. Действительно — интересно.
Слон, вселенноподобный, купается в мутнойот ила реке,Словно самое первое слово в начале времён,Весь коричнево-бурый, местами похожий на землюв безвидной воде.Весел в воде колыхается, хоботом плещет, играется.И все же, нерв стихов Улзытуева — не в анафорах. Напрашивается другой, не менее филологический — но, возможно, более точный термин. Оксиморон. Не как соединение противоположного, а как столкновение предельно далекого.
Слово (да еще и русское) — и слон. При чем здесь слон? Притом.
Или похороны — и веселье.
Гроб, ай да гроб смастерил брат твой Эрик,плотник великий,Гром тамтамов, музыку сфер, вопль черноокой вдовыЗаслонила огромная рыбина с серебряной чешуей,Заполонила хижину бедного рыбака.…Рыбу-гроб несут пьяные друзья его и понарошкудерутся,Ибо любил Эдди выпить и, конечно, подраться.Оп! и рыба слегка накренилась и двинулась вспять,Окрики сзади: Вертаемся, Эдди что-то дома забыл —духи велят!Так двигается траурная процессия то вперед,то назад,То распевая чёрные псалмы, то приплясывая…Если шаман — то почему-то итальянец.
Шаман бледнокожий похожий на редьку,Шаром земным он пользуется как бубном,Простой кулинар-итальянец в прошлом,Трусцой вокруг жертвенного огня он скачет…Если человечество — то уж какое-то совершенно нечеловеческое:
Любое человечество пою,Слепое под землей, немое, кольцами ревущее,Сырое, окающее, космосами из себя плюющее,Ночное, лазающее, ползущее, деревья жрущее…Оксиморон. Парадоксальное соединение вещей не просто далековатых — в чем, по Ломоносову, и состоит суть поэзии, — но и несовместимых.
Путь рискованный. Не всегда несовместимое желает совмещаться, а совместившись — становится поэзией. Иногда комбинаторика становится несколько умышленной, «придуманной». Как, например, в «Разделке барана». Помянуты и «трансцендентный путь», и «второй закон термодинамики»… И «от кишок отделяются Солнце и Млечный Путь», и «сотворяются суша, эфир, Мировой океан».
Ощущение, что разделку барана осуществлял как минимум авторский коллектив «Мифов народов мира».
Но в лучших стихах сборника это соединение мифа с логосом, Востока — простите за избитое сочетание — с Западом происходит легко и органично. Без цитатных стежков на швах. Одним из таких стихов — «Нобелевская премия (Памяти Иосифа Бродского)» — и завершу.
До слёз трогает обряд скандинавский —Одаривать деньгами мысли циолковские,Помню в детстве обычай бурятский —За то, что я ребёнок, совали целковые.Стоит король шведский с ходаком шёлковымБлагодарности человечества и улыбается,И с ним вся родня его, языками цокая,Тебе, вечному ребёнку, радуются не нарадуются…«Дружба народов», 2014, № 3<p>[2014] Сад никаких времён</p>Поэзия наиболее чутка к безвременью. У прозы «жировая прослойка» потолще; проза лучше переживает заморозки. Активнее ищет и находит своего читателя. Бойко предлагает себя — пока поэзия стоит рядом и мнется, как бесприданница.
«Человек 30, можно сказать, аншлаг… Хотя в основном пенсионного возраста, конечно. И эта правда безутешна, скоро мы будем читать на кладбищах» (Глеб Шульпяков).
Тем удивительнее, что поэзия все дышит и движется. Не замуровалась в редакциях литжурналов. Не заспиртовалась в филологических колбах. Не растворилась в потоке многошумной интернет-графомании. Живет, одним словом.
