— Ладно… Больше ничего путного у вас не ущипнёшь, — сказала вслух самой себе и пошла из комнаты.
— Михалч, — выпрашивает мама у деда уступки, — да пошепчить парубку на ножку ще хоть трошки. Для верности… Чи вам жалко?
— А хренушки, Полечка, шептать без толку?
Вся комната так и ахнула.
— Кто вам, — слышался ропот, — ни кланяйся своей бедой, помогало.
— То для духу. А тут шашечка на боку, как милицейский наган… Боль скаженная. Нога на соплях дёржится. Ано все жилочки-суставчики напрочь порватые. Дёржится нога одной кожей!..
— Ты, кудрявый дягиль, и припомоги! — напирал с крыльца кто-то не видимый за спинами. — Мне шептал — до се живой бегаю!
— На тебя, трутня, и шёпота хватило! — отстегнул старчик и невесть что дуря понёс: — Гадаю по трём линиям. Жив будешь — там будешь!.. Пустые хлопоты… червоные разговоры о поздней дороге. В горло наше за здоровье ваше, а людям никогда не угодишь!
Семисынов сконфузился, прикрыл ему рот рукой.
— Чересчур, отъехавший[149] Хренко Ваныч, угодил… Ну долбак долбаком… Сидел бы, дельной, дома. Знатоха!..
И вывел вон под ручку.
И уже с улицы добежало до уха ляпанье по бедрам.
Старчик плясал с картинками:
— Надо, тётко, в больницу, — рассудительно посоветовала маме Груня, жена Ивана Половинкина. — Мой с минуту на минуту погонит машину на ночёвку в гараж. А гараж в том же центре. По пути и захватит вашего хлопчика. Шла сюда с Надькой и Матрёной, так Ванька ещё вечерял… Сбирайтесь…
Народ нехотя стал выходить из комнаты.
Мама растерянно закрутилась посреди комнаты, не знает, за что и хвататься.
Тут вернулся Семисынов, подсел ко мне и заговорил тихо — никто третий не слышь:
— Раб Антоний, ты особо круто не серчай на моего приятельца колдуна. Ну… высвистал баночку… храбро принял лекарство от трезвости… Не с дури да не с радости… С горя! Горе его никакими годами не задавить. У него вся жизнь перевернулась вверх торманом. В молодости его загнали на Соловки. Кулак! А что там от кулака? Лошадь да мельничка были — вот и кулацюра! Его, значит, на Соловки, а жену с детьми малыми повезли в телячьем вагоне в Сибирь. Да не довезли, куда везли. По слухам, вроде путь забило… Весь состав был с одними раскулачиками… В тайге вытолкали всех на лютый мороз. Кругом ночь да мороз и нигде никакого домка. Все и поколели…Закон — тайга… А мой помозговый Афанасий сбежал с самих Соловков! Да не один, прихватил ещё парочку страдаликов. У них были пила, топор, молоток. Спилили дерево, выдолбили в нём лодку и убежали на материк… Всю державу по закрайке избéгал, всё прятался. Про Амур в отсушке поминал… Был и сам на Амуре… Тут в соседнем горном селении прибился к одной вдовой грузинке. Взял её фамильность… Чтоб не нашли… Это не какой там тебе беспутный лохматкин прыщ…[150] Всю жизнь в прятанках… Как такому горюше в выходной не поклониться стаканчику?
— Анис! — взмолилась мама. — Да кончайте вы свою шептанку! Я уже приготовила всё для больнички. Пора выряхаться!
— Пора, пора, Поля, — соглашается Семисынов. И мне: — Я тебе под случай ещё кой да чего подрасскажу про этого Афанасия…
Я кивнул.
— Э, якорь тебя! Будете!.. — Митрофан помог мне сесть на койке, сам сел рядом. Давнул Глеба в плечо. — Присядь. Пускай обнимет нас за шеи и понесём.
Я повис на братьях. Они подставили под меня сплетённые пальцы в пальцы руки. Я уселся на их руках, как на стуле.
Они чуть не бегом на угол. А ну без нас уедет!
Если строго кланяться порядкам, на ночь Иван должен отгонять машину в центр, в гараж и возвращайся домой, как знаешь. Но в будни Иван обычно оставлял машину на ночь на углу нашего дома. Идёшь утром к сараю, всегда чудищем на косогорье торчит.
Сейчас машины не было на углу. Значит, на дороге. Там он всегда её ставил, когда забегал домой на минуту.
Мы мимо Половинкиных окон к калитке.
Уже на каменных порожках скакали мы через ровчик к шоссе, когда нас обогнал Иван. Бирюком воткнул глаза в землю, чуть не вприбежку веял к машине на обочине.
— Ва-анька! Ва-а-а-анька! — просяще закричала Груня. — Возьми-и! Возьми-и ж!!!
Иван даже не оглянулся, только подбавился в прыти.
Кажется, ещё и дверца не открылась, как машина чумно дёрнулась с места, с нервным рёвом пожгла в сумерки.
Всё оцепенело. И люди, и дорога, и ёлки при дороге, обегавшей посёлок с нижнего края.
— Ну не паразит? — вшёпот спросила обомлело мама. Выкрепла в мысли, пальнула во весь голос: — Паразит!! Чтоб тебя черти там купоросом облили! Паразитяра! Люди! Невжель такого паразита может человек родить?
— Может, Полько, может, — глухо откликнулся с высокого крыльца бородатый старик Филарет, Иванов отец.
Крыльцо было туго увито царским виноградом, старика не видать. Казалось, говорил он будто из царской ночи, с небесной выси.
Наш горький домец прилепили на бугре, и если крылечки с нашей стороны сиротливо, распято лежали вприжим к земле, то с этой стороны они были высокие, какие-то недоступные, надменные, как и люди, кто здесь жил.
