Ребята плотно стояли вокруг, и мне казалось, что я лежу на дне колодца. Комиссар Чук сидел на пятках и всё робче размахивал над моим лицом своими латаными брезентовыми штанами.
— Иля ты пальцем делатый? — громыхнул на него Василий. — Чего было лететь? Гол забитый, дело спето…
— Такую банку заколотил!.. Я хотел первый поздравить, — промямлил Комиссар Чук. — Я хотел поцеловать победную ножку…
— И скурочил победную ножоньку!
— Я не нарочно… Спотыкнулся… Делайте, ребя, что хотите…
— Иша, рассиропился. И сделаем, раз сам недоделатый! Очки тебе мало вставить,[142] чтоб видел!
Я заметил, как к нам шёл Французик.
Близко почему-то раздумал подходить. С драной улыбчонкой крикнул из отдальки:
— Игру продолжам, пятиалтынники?
— Доигралися! Ша! — в гневе топнул уже обутый в свою кирзу Василий. — Пшёл по хатам, стручки поганые! Ани души ани сердца…
— Ну… Тогда физкульт-привет.
— Да нет! — снова топнул Василий и сильно щёлкнул кнутом. — Это вам физкульт-притух![143] А то и весь припух! Дырявая команда…[144]
Французик хмыкнул, бесцветно побрёл к своим, будто ноги ему что вязало.
— И чего орать? — рассуждал сам с собой. — Чего топать? Себе прямой убыток. Голос порвёшь, сапоги развалишь…
Хозяева пошептались и вялой вереницей потащились к себе под взгорок, где за узкими, как гробы, грядками помидоров, лука, чеснока наползали друг на друга, жались сараи, ещё чуть дальше хороводом кружились бараки вокруг старого колодца со всхлипывающим на ветру журавлём.
— Не допустим заражению! — Василий бесстыже вывалил на улицу свои козлиные потроха, полил божью росу. Медные брызги суетливо заметались шапкой над коленом.
Я слышу их соль на губах. Отворачиваюсь.
— Хватя, стахановец, — шумнул Василию Алексей. — Человека затопишь. Лучше опустись, подержи… Наваливайся все колхозом!
Меня распяли по бузине, как Христа. Куда ни ткнись — руки, руки, руки. На руках, на правой ноге, на груди, на голове.
Потихоньку Алексей взял мою пострадалицу ногу, отклонился назад.
На цыпочках сзади подлетел Сергуня, вдел пальцы в пальцы на животе у Алексея. Таким же макаром взвенились в цепочку Клыков, Авакян, Гавриленко…
Не оборачиваясь, Алексей мягко лягнул в пах Сергуню.
— Легче, охламоны. Не то ногу с корнем выдернем.
— Что ж мы без понятия? — подхлюпнул носом Сергуня. — Не репку из сказки тянем.
— Вот именно. Не репку! А потому, Сергуха, отцепись от меня. Все отцепись!.. Все!.. Вот так… Ас, двас — в…а-али-и, — шепчет тихонько Алексей. — А-ас, два-ас — в…а-а-али-и…
Неожиданно Алексей так сильно дёрнул за ногу, что искры сыпанули у меня из глаз.
Он как-то виновато улыбнулся мне и осторожно положил ногу на землю.
— То была свихнута вбок… Теперь вроде лежит ровно… Гля, — присмотрелся он к ноге, — косточку уже не видно. Ушла голубка под кожу. На своё месточко убежала.
— А ты её не отломил? — засомневался Клык.
— За кого ты меня принимаешь? — упёрся кулаками в бока Алексей.
— За хирурга Пирогова.
— Кончай баланду травить. Подержите, гаврики, ещё. Надо чашечку надёжно… на место… на колено… Дёрну ещё разок… А ты, — подолбил мне в пятку ногтем, — терпи, казачок, новым Стрельцовым будешь.
— Потерпеть, — докладывает за меня Юрка, — ему раз плюнуть, товарищ лекарь-пекарь!
— Э нет! Тут одним антисанитарным выпадом не отыграешься.
Жизнь проста, да простота сложна.
Как добираться домой? На тракторе?
— На тракторе будет слишком тряско, — поскрёб Алексей затылок.
— Хоть кнут впрягай… — припечалился Василий.
— Скажешь, когда впряжёшь! — отмахнулся Алексей от Василия. — Да пока по этим горам-оврагам докувыркаешься на моём трескуне, из человека не боль — душу вытряхнешь. Надо несть на одеяле.
Кто-то побежал за одеялом. На пятый.
Но с одеялом прибежал — Митрюшка.
Откуда он проявился? Он же должен быть в техникуме!
Может, братчик мне привиделся?
Но он сам сунул руку поздороваться. Сказал на присмешке:
— Держи пятерик, орденохват!
Рука тёплая, живая…
Я не стал его ни о чём спрашивать. И до выяснений ли тут?
Под меня подпихнули одеяло и понесли. Митрюшка был первый справа.
Ехать на одеяле было не сахар. Одичалая боль ломала меня, выбивала из терпения, из воли.
Чуть кто из шестерых качнись вразнопляс, густая боль заставляла меня кусать себе руки. Ещё хорошо, что кнутовище Василий прочно привязал, примотал кнутом к ноге. Это хоть немного усмиряло боль.
Вечерело. Последнее солнце горело медью.
Следом колыхалось козье стадо. Всё двигалось, всё молчало. Как на похоронах.
Эта дорога звалась дорогой с одним концом,
