— Красно кончил я восемь классов. И как шёл в техникум, бесплатно сдал в школьную библиотеку на двести сорок рублей. А те книги, что мыши попортили, не взяли. «Петра Первого» даже свалили. Не устояли и марксизм напару с ленинизмом. Один ваш том библиотекарша не приняла. Выговорила: «Зачем перебил мышам аппетит? Неси назад на ужин. Пускай доедают». Или он с сахаром?
— Ну, — хитро засмеялся вождь, — мыши не дуры, на что попало не кинутся… Архитолковые вы мужички!
— С первого класса приучивали нас к вам…
— На Ленина надейся, а сам не плошай. Думайте, думайте, думайте, товарищи! И я взаимно надеюсь на вас. Вы сознаёте своё рабское положение. Раб, сознающий своё рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином, есть холоп, хам.
— А что же мы сможем?
— Нужно верить в свои собственные силы… Вы растёте… Проверять людей и проверять фактическое исполнение дела — в этом, ещё раз в этом, только в этом теперь гвоздь всей работы, всей политики.
— Как замечено, «иногда и в самое жаркое время можно что-либо сморозить». Вы уж извините пустобрёха, если ляпану что мороженое… Да ну его к лешему! Устали мы от вашей великой коммунистической бредологии. Устали от ваших вечных-бесконечных сладких обещаний. Нам бы желательней полные полки в магазинах. А то, как в стриптизе, голенькие полки бессовестно сверкают на виду у всего честного голодного народишка. И «полки ломятся от взглядов покупателей». Пускай хоть папуасы нами правят, абы от голода надальше!
— Вам нужна новая г`еволюция! Г`еволюции — пг`аздник угнетённых и эксплуатиг`уемых. Никогда масса наг`ода не способна выступать таким активным твог`цом новых общественных пог`ядков, как во вг`емя г`еволюции. В такие вг`емена наг`од способен на чудеса!
Тут и подстерегли нас чудеса.
Мы не заметили, как к нам потихошеньку подкрались два ментозаврика и культурненько, под крендель, повели нас к воронку.
Мы завозражали. Почему? За что?
Нам и отвечают:
— Помолчите. Трибунал[165] без сопливых разберётся.
Когда нас уводили под руки, я оглянулся.
Вождь стоял с поднятой рукой. Не то махал нам прощально, не то благословлял мильтонов.
Но с каменных уст не упало ни звука.
Я закосился на Митечку.
Во-от к чему припёрло твоё политиканство. Начитался этого метра с кепкой… А он и не заступился. Вместо больницы загремели в хомутку. Там кре-епенько поле-ечат…
— Товарищ начальник! — хором доложили в отделении митлюки. — Доставили агентов инопланетной разведки. Словили микроны![166] Работают, по оперативным данным, на каких-то папуасов и желают горячо, чтоб именно эти папуасы установили у нас свою папуасскую власть. Мы долго этих субчиков незаметно слушали. Несли такую мутотень! Похоже, ещё детство в жопе играет. Подозреваем, что эти толстодумы работают не на одного папу этих асов. Мы ещё всё точно не знаем, с кем они. Но твёрдо знаем: стукальчики на нашу любимую родину. Стуковали на нас самому Ленину! Клеветники! Диссиденты! Разговорили даже памятник! Тайно вступили в подозрительный, в преступный разговор с каменным вождём! У нас всё записано. Восхваляли Запад, который гниёт с семнадцатого года. Невежливо поминали высокие кабинеты. Поминали светлое будущее. Про партаппарат там что-то… Информировали, что «в партии есть немного работников. Остальное — её авангард». Жаловались, что нету в России кагэбэ. Мели про голод, про стриптиз. Са-мо-му вождю мирового пролетариата про стриптиз!
Вельможа[167] сладко трёт руки и — застыл, не оторвал ладонь от ладони. Опупело уставился в окно. Прошептал:
— Ушёл-таки картавый с постамента!
В окно стучался Ленин:
— Отпустите молодых людей, хомутьё! Именем новой г`еволюции тг`ебую!
Начальник поскучнел.
— Слышали, — сказал он своим мушкетёрам, — чего требует классик в кепке? Или этот атлантозавр собирает кадрики для новой кроволюции? Кончаем дефективный роман с ним. Выпускай эту тоскливую шелупонь.
Дверь сама угодливо открылась. Мы вышли.
И страшно удивились, почему так легко нас отпустили.
Все наши глупости — доказательство, что все-таки думаем своей головой.
Митик чертыхался на чём свет стоит. От милиции до больницы в сто раз дальше, чем от Ленинской площади. И за него меня некому нести.
Без почтения братец подпихнул меня в больнице под рентген.
Просветили.
И свалили кулём на каталку, оттолкнули в угол.
Лежать на каталке благодатушка. Не то что висеть мешком на потной Митиной спине, перехвативши ему дыхание.
В приоткрытую дверь я вижу, как в комнату наискосок тесно натекает очередина за уколами.
— Кто сейчас идёт?.. Слышу… Значит, вы на старте…
— Кто последний на втык?
— Кто крайний на прикол?
