На следующий день я едва проснулся. И не без основательной мамушкиной помощи.
Было воскресенье.
Как обычно, по воскресеньям весь посёлок выгоняли на чай затемно. Мол, пораньше выбежим, ударно до двух работнём, а там и вразбег, скачи кому куда возжелается. Кто за продуктами на базар. Кто на огород. А кто и на речку плевать лягухам в глаза.
Одеяло слетело с меня.
Я слился в ком, машинально укрылся полотенцем — висело над головой на койкиной спинке.
Трофейное одеяло мама водрузила на сундуке, кинулась к полотенцу. Я не собирался с ним расставаться, трудолюбиво вцепился в него, меня и подняло до сидячего положения.
Мама рванула ещё к себе — я к себе. Причём рванул я с излишней увлечённостью, мама чуть не упала на кровать, увернулась сесть рядом со мной.
— Ну чё ото сидеть пеньком? — с сердцем выговаривает она, отпыхиваясь после возни со мной. — Все уже на рядах. Одна я с тобой втуточке борюкаюсь. Пойшли, сынок… Воскресенье… На сегодня и участочек Капитон получше выделил, и рвать розогрешае с брачком… Воскресная фабрика всё слопает! Пойшли… До обеда хо́роше постараемось и в город на гулюшки! Уставай, пойшли!
— Куда пошли? — закрываю я кулаком зевающий рот.
— На чай, сынок.
— А сегодня что?
— Ну… Воскресенье…
— Го-осподи! Даже в воскресенье по-божески не поспишь… Окно вон серое. Да ещё ночь! Ночища!! Часов шесть? По Москве пять. По Лондону два ночи… По Вашингтону ещё только девять вечера! Ве-че-ра!!! А я уже вставай! Добрые люди только ло-жат-ся! — Я повалился, прикрылся полотенцем. — В девять вечера поднимать!.. Мам! Я этого не вынесу. Что да ни будь утворю с собой.
— Утвори, утвори, хвостобой.[118] Лучше натягуй штаны! Глеб вон уже кукурузу досевать бежит. А тебя чёрт ма добудишься!
Глеб с тохой в руке лыбился от приоткрытой двери.
Он действительно уже шёл сеять. Варварино любопытство задержало его на секунду.
— Бачь! — сказала ему мама и кивнула на меня. — Губа не дура, на який-то Ва… шин… держит хвост.
— А Вы, ма, ответьте, на Колыме уже два часа дня. До такой поздни спать — пролежни на глазах будут.
— Да топай ты своей святой дорогой, сеятель-хранитель! — огрызаюсь я вслед выходившему Глебу, напяливаю отсыревшие за ночь на крыльце брезентовые гремучие шаровары. Набираю в рот воды, споласкиваю изо рта руки над плохим ведром.
— Дуже гарно не умывайся, — распоряжается со смешком мама. — Сороки вкрадуть… Така потеря… Скорише, скорише! Ну шо ты, утка, пять часив булькаешься?
— Умыться я должен?
— Росой умыешься. Не на парад итти.
— А по-Вашему, то и надо умываться лишь дважды в году? На Май да на Новый год?.. Интересно, почему воскресенье в численнике красное, раз работаем? Для кого оно красное?
Со стены щекасто жмурился сытый толстячок календарь.
— Что ты к нему привязался? — сердится мама. — Красный и красный. Тебе-то шо?
— А то. Чего поесть?
Мама немо уставилась на меня. Утром по воскресеньям, перед чаем, мы никогда не ели. Кусок кукурузного чурека кинешь в корзинку, на плантации сжуешь, как всерьёз проснешься. А сейчас… Тёмная рань ещё, спешка. Не до еды.
Мама онемела от моей наглости.
Блажь тянет меня за язык. Гну своё:
— Так что поесть?
— Ой! Да ну попей воды! Чи жалко?
— Вода не пойдёть. Я на работу иду. Мне сила нужна.
— Он щэ в еде роется! В обед разома и отзавтрикаешь! Успеешь щэ набить кузовок…
— Вот после обеда и пойду на Ваш чай.
— Да ты шо, сказывся? Ходи́м!
— Ходил чёрт за облаком, да оборвался!
— И чего ото пустое балакать? Тебе пить или воды?
В ответ на моё молчание она мягко потребовала:
— Идём… Раньче пойдём, раньче вернёмся…
На дворе свежо, дремотно.
На углу нашего дома, под окнами у Карапетянов, в чайном ящике с вываленным боком сладко спала Пинка, воткнула острое личико в живот. Райская собачья жизнь! Ни один барбос не побеспокоит Пинку, пока сама не прокинется. Пускай у неё нету своего одеяла, так зато никто и никогда его с неё и не сдёрнет!
Зависть обливает меня; глаза в землю, совсем без аппетита тащусь я вследки за огромными резиновыми сапожищами матери.
Я знаю, куда они приведут. В росу, в сырь, в холод, в дрожь. Мне загодя, уже сейчас холодно. Я ёжусь, стараюсь идти медленней. Как хорошо бы никогда не дойти до этих проклятых дрыжиков на чаю. Ладно, был бы это север. А то юг. Грузия, страна лимоний…
За речкой Скурдумкой, зябко кутавшейся в белое толстое одеяло из тумана, дальше, дальше, в тридевятом селении посреди распадка гор, никогда не снимавших со своих мудрых голов снеговых папах, зазвонисто играли побудку горластые петухи.
На водянисто-зелёном бугре все уже давно работали. Далече от края маячили в жидкой полутьме скрюченные унылые фигурки. Люди напряжённо молчали. Можно было подумать, что они, полусогнутые, спят, не бегай их мокрые руки по росистым кустам и не обдёргивай в зле хрусткие молодые ростки.
Я никого не разберу в лицо в этой серой мягкой мгле.
Ага, вон распрямилась Танечка, драгоценная соседушка. Помахала рукой с пуком мокрых чаинок:
— Я вас приветствую стоя, сони!
— А я вас, труженичков, лежа! — сонно отстегнул я.
Танёчек ткнула себя пуком в висок, присвистнула.
Мама шикнула на меня вполголоса:
