—
— Лично Вам? — к моменту поднёс вопросец Юрка.
— Лично всем.
Старушка как-то отстранённо подняла глаза к красивой рамке на стене, где вместо портрета были слова:
— … удручают нашу жизнь… — вздохнула она, взяла с подоконника свежие письма.
Заперебирала.
Торопливо вскрыла одно.
Было оно в стихах.
Я сидел рядом, нечаянно даже прочитал:
Старушка закрылась письмом и вдруг взвыла.
— Во-ло-дя… Во-ло-дя… — звала она, тонечко, по-собачьи скуля.
Стало как-то жутко.
Мы бросили жевать. Растерянно заозирались.
Что делать? Утешать? В чём? Что мы знали про эту старушку? Кто она? Что она? Да и нужны ли ей наши утешения? И вообще, нужны ли мы здесь сейчас?
Солнце лило в окно полуденный жар. Как-то разом оно примеркло, озябло, каким-то гибельным холодом понесло от его снежно-белых полос по полу.
Без сговора покрались мы на пальчиках из жэковской юрты по вытертым шагами каменным сходкам.
Вдоль стёжки угрюмо краснели тюльпаны, гвоздики, розы. Краснели за нас? Или ещё за кого?
Все бывает — да обычно не вовремя!
Некоторое время мы брели молча.
Я оглянулся на старухину халупень.
Сиро, разгромленно взглядывала она из-за пониклых кустов вербы, алычи, сирени. Во все стороны распято торчали сухие на концах сабельки пальмовых листьев. Унылой цепью они стояли вдоль барака, берегли и его, и плотные холмики верных и нежных гортензий.
— Ребя, можь вернёмся? — предложил я.
— Мальчики, вы как хотите, — сказала Рина. — А мне надо на пуле лететь к больной бабульке своей. Взять покупалки[111] да назад в Чакву за лекарствушками.
— К бабульке! К бабулюшке! — вскинул Юрчик руку, как при голосовании на дороге. — И только на пуле! Решено
Он забежал Рине наперёд, склонил в комплексе набок голову и свой веселопед.
— Прошу-с, пани. Таксонио подано!
— На раму вашего веселопеда? Не таксо, а тоска. Рама Рине не пойдёт.
— Тогда едьте сами. Я подожду здесь.
— Не дождётесь, сударик. Я не умею…
— Научим.
— Тогда отворачивайтесь. Оба.
— В темпе отворачивайся! — крутнул меня Юрка. — Не смущай наш цветочек!
— А сам? — возразил я.
— Чего сам? Чего сам? Ты где видел, чтоб учитель отворачивался от своей ученицы? Да во время урока! Разве это пэ-да-го-гич-но?.. гич-но?
Я спиной стоял к Рине и всё же краем глаза видел, как он, котяра, млея и вздрагивая, помог ей вскарабкаться на велосипедио, и генеральским петушком поскакал рядом, поталкивал в седло, норовил под момент терануться об неё плечом.
Розовые тугие колени дразняще, празднично вертелись так близко, что бедный Юрик, кажется, совсем одурел. С погибельным изумлением шельма пялился на них, в глазах купалась одна счастливая мольба: дэвушка, закрой, пожалуйста, колени, и тебе будет теплей, и я дрожать перестану. Он до того допялился, что сперва едва не сшиб свою ученицу, а потом и сам едва не угодил под колёса своего же педального мерседеса.
Но всё обошлось.
Она богатым подарком вальнулась ему на плечо.
Юрик благодарно, не спеша, обстоятельно вернул ей вертикальное положеньице, и она поехала дальше.
В лихорадке Рина дёргала руль то в ту, то в ту сторону, панически вскрикивала, не сводя с переднего колеса выталкиваемых из орбит глаз.
— Милая пани, ну разве так в Грэции ездят? — сладко выпевал Юрчик, явно недовольный тем, что Рина слишком долго не делала никаких поползновений упасть и тем самым лишала его законного права обнять её ради её же спасения. — В Грэции под колёса не смотрят! В Грэции смотрят вперёд! Смотри вдаль, никогда не упадёшь!
Рина с опаской отрывает взгляд от колеса.
Смелеет, надёжней жмёт на педали. Ликует, выпережает Юрика. Юрик наддаёт, тянется поддержать её на случай за низ седла, но рука как-то сама вспрыгивает, судорожно, змеёй обвивает точёную талию.
— Ты что с первого взгляда хватаешь? — ласково пушит Рина.
— Что плохо лежит, — ещё ласковее докладывает Юрец.
— Разве я лежу да ещё плохо?
— Ну, что плохо стоит.
Они оба грохочут, как малахольники.
