— Нэ там «крэмлёвски горец» поймал врага, нэ там… — вернулся Капитолий к порванному разговору. — Развэ можэт так бит? Муж враг… А жэна, акадэмик двух акадэмий на Москва, Герой, дэпутат от сами Москви, и нэ могла зашитить? Она зашишала эго своей работой. За двадцат лет эго турми вивела двадцат сортов чая! За год отсидки один сорт… А эсли би Владимир бил дома? Сколко б она эсчо сделала? А он?.. Эух! Даже дэти не успели завести. Всё клали на потом, на потом, на потом… А потом пришла турма. Сами хороши сорт Ксениа назвала «Гэрой зими». Не боится двадцат пять градус на мороз! А я би назвал и эё, и Владимира Андрээвича Гэроями зими. Наша жизн — зима, бесконечни холодни зима…
Капитон сидел на уголке ящика, в печали сронив голову.
Ничто так не освежает, как снег на голову.
Незаметно, воровато подкатил на своей трёхтонке Иван Филаретович Половинкин, крепкий присадковатый мужик лет сорока. Выставился из кабинки.
— Казачок! Не спать! — гаркнул он в кузов Юрке, лежал на перевёрнутом ящике.
Юрка, любитель покататься по случаю выходного, бесплатное воскресное приложение к Ивану, а по совместительству и бесплатный грузчик, вскочил, с угрюмым рвением вознёс вытянутую ладошку к виску.
— Есть не спать!
— Грузим! Родина ждёт чай!
С бега Иван вцепился клещом в бока ближнего ящика.
— Ну-ка, сизарёк, — командует мне, — поддень с того краю, пока свободно. Подмоги по старой памяти.
Я заозирался.
Не видит ли мама? Вроде нету нигде. Я за ящик.
Откачнули ладом назад, с разлёту о-ох на борт!
Юрка на лету перехватил тяжелину, на коленках проворно утянул в глубь кузова.
Подбегает Чук-младший назад — новый ящик уже стоит на борту ждёт. Улыбается. Заждался весь.
Не сговариваясь, сорвались мы с Иваном на галоп.
Галопом к ящику, галопом уже с четырёхпудовым ящиком к борту…
В работе русский человек звереет.
Вижу, нравится Ивану, что на равных нянчу с ним ящики. Как заправский грузчик. Веселит его шалая работка. По глазам, ему вроде и жалко меня. Мол, лошак и не мал, да обычаем пропал: ты с хомутом, он и шею протянул. А вслух задорит:
— Люблю Серка за обычай. Кряхтит, да везёт! Вприбежку везёт!
Прижало меня до ветру по малой. Я в посадку, за ёлку.
И всей команде выскочил нечаянный перекур.
— Этой шкент, — добежал до моего слушкого уха сбавленный Иванов голос, — всем нам ещё вставит по фитильку. Чёрт его душу знает! В лес бегит — с книжкой. На огород — с книжкой. Коз гонит пасти — всё равно с книжкой! Чего он козам читает?
— Зато в школу книжки не таскает, — осадил Юрка.
— А чего в школу таскать? — снова Иван. — Всё книжкино он в башке тащит в твою школу… Пасёт рогатиков и карандашиком всё в тетрадку черк, черк, черк… Кой да что и зарисовал… У всякого мошенника свой план! Этот писателёк будет. Во-о-о-о где смеху! Схватишь вот так нечайко книжуху, а она —
— Книга эсразу нэ пишут, — сказал Капитолий. — Сначал газэт пишут, да.
— Хо! Газэт этот обормотистый ужэ писал! — ладясь под грузина бригадира, кидает Иван ломаные слова и в запале дёрнулся к боку своей машины, размашисто обвёл пальцем номер ГРБ 08–21. — Во такенными буквищами, — постучал по борту, — писал в «Молодом сталинце» свой фамили. Разве не помнишь? Я приносил тебе под нос майскую газету? За той год? Суббота, помню, была, край недели?
Капитолий вяло поддакнул.
— Вот ты знаешь, — пытал Иван Капитолия, — в какой пьесе у Островского есть Истукарий Лупыч?
— Нэ знаи.
— И я не знаю. А он, пёсий лоб, знает! Мы с тобою, Капитоне, знаем только одного Лупыча, всеми глубоко уважаемого Ивана Лупыча Клыкова, родного папика этого маленького Чукчика, — понёс руку вверх к кузову, откуда сиял улыбкой Юрка. — А он один знает ещё и Истукария Лупыча в какой-то там пьесе какого-то там Островского! Нахалец!.. Я войну пробежал, старинную задачку про военных не раздел. А он раздел, чёрт его душу знает! Ту задачку наизусть заучил я, а не отгадал. — Иван распалялся, жар всё сильней загребал его. — Такая набежала задача… Воинский отряд подошёл к реке. Мост сломатый, вода глубокая. А переправляться надо. Чёрт его маму знает, как переправляться…
— О! Алёшика, твой брат, позват суда надо било, — предложил Капитолий.
Иван купоросно сморщился.
Ему этот Алёшик — как тупым серпом по попенгагену. Не терпел Иван всякого, кто ловчей него в деле плавал.
— Эк! Чудные чудеса, попал пальцем в небеса! — ухмыльнулся ехидой. — Тире идёт, своими словами буду говорить. Да твой Алёшик мало изабеллы пил! Старика Опохмелыча[123] в упор не признаёт! Мало сациви[124] кушал!
Напрасно Ванюшок так рьяно…
Уж кто-кто, а Алексей, весёлоглазый гладунчик не гладунчик, но и не хлюпкий заморыш, несколько похожий на вёрткий шарик, спец ещё тот. На своём тракторке с тележкой проскакивал там, где не всякий пеше пробегивал.
Вон на той неделе.
После дождя пьяная вода дуря сгребла мост в двадцать пятой бригаде.
