– Я к маме. К Елене Ивановне.
– Нету ее, нету, – замахала руками девушка. – Ее домой отпустили вчера еще, на ногах уж не держалась. Пока не вернулась. Нельзя сюда, операция, разве не видишь?
Женя видела, что идет операция, видела и то, что мамы в операционной нет.
Ее отпустили домой… в дом, которого больше нет… А они с Юркой сказали маме, чтобы не ходила на Васильевский, что сумеют вернуться сами, чтобы ждала их дома…
Юрке не надо было ничего объяснять, по остановившемуся взгляду Женьки, ее посеревшему лицу друг понял, что Елены Ивановны нет.
– Жень… Жень, ты пролезай осторожней. Давай помогу… Нет на работе?
Женька сумела выдавить из себя:
– Домой отпустили. Вчера…
Несколько мгновений Юрка сомневался, потом вдруг объявил:
– Я сейчас сам все узнаю. Может, ты чего-то не поняла.
– Не пустят. Туда не пустят.
– Зайдем с другой стороны.
Он никогда не бывал в этой больнице, а потому направился к центральному входу. В вестибюле топтались родственники и вышедшие к ним больные. Если бы не холод и изможденные лица, да еще забинтованные головы и руки на перевязи, можно подумать, что обычный день посещений.
Юрка пристроил Женю возле какого-то старичка ближе к чуть теплой печке и приказал:
– Сиди!
Женя послушно осталась сидеть, в голове билась только одна мысль: о маме, о том, что ее нет на работе.
Внутрь не пускали и здесь, боялись, чтобы посетители не натащили вшей, бороться с которыми было трудно. Охранница на вопрос о Титовой поинтересовалась, в каком отделении лежит.
– Она не лежит, она работает.
– Тогда не здесь ищи. Иди к воротам, куда больных привозят, там спрашивай. Там знают, кто приходил на дежурство, кто нет, а кто и вовсе не уходил. А я человек новый, сегодня первый день, медсестер не знаю. Иди, туда иди.
Юра снова приказал Жене ждать и пошел спрашивать.
У ворот его остановил старик-охранник:
– Ты куда, мальчик?
– Я ищу Титову. Медсестру Титову. Это мама…
Договорить не успел, сигналил грузовик, которому требовалось открыть ворота. Старенький охранник помотал головой:
– Нету такой… нету Титовой.
Юрка, сгорбившись, отправился обратно.
К старику подошла санитарка:
– Чего спрашивал-то?
– Медсестру Титову искал. Маму говорит…
Вдвоем они с трудом распахнули ворота.
– Может, их лучше вовсе не закрывать? Кому наши трупы да доходяги нужны? – вздохнул охранник. А санитарка задумчиво протянула:
– Кажись, у нашей Елены Ивановны из хирургического у мужа фамилия Титов. Может, ее искал?
– Не, – возразил охранник, – у Елены Ивановны дочка, я ее знаю. – И сокрушенно помотал головой: – Мало ли Титовых в Ленинграде…
– Теперь уже мало, – мрачно объявила санитарка, направляясь в свое отделение.
– И то верно… И Титовых мало, и не Титовых тоже. Надо бы спросить, чего малец мать искал-то, может, она не работает, а лежит в больнице? Медсестры тоже болеют. Эх, дурак старый! Совсем умом с голодухи ослаб, – еще долго сокрушался и корил себя охранник. Поискать мальчонку бы, да пост не оставишь.
Женька и Юрка стояли, беспомощно глядя на развалины бывшего дома.
У них больше никого не было, никого. Двое детей остались одни в насквозь промерзшем, голодном, но так и не сдавшемся врагу Ленинграде.
Таких детей было много, матери, отдавая голодным детям свой хлеб, обрекали на смерть самих себя, а значит, потом и детей тоже. Не все сироты шли в детские дома, многие оставались жить в квартирах, где в холодной комнате лежали незахороненные родные, кто-то подселялся в пустующие квартиры, кто-то бродил по городу, пока не падал без сил и не превращался в маленький, а затем большой сугроб.
Обычно детей на улицах замечали, старались как-то помочь, пристроить, забрать в тепло. Далеко не всегда бескорыстно. Не все вынесли испытание блокадой, сошедшим от голода с ума людям было все равно. Одной из жутких страшилок блокадного Ленинграда стал слух о людоедстве. Каннибалы выбирали самых беспомощных – одиноких детей.
Январь-февраль 1942 года в блокадном Ленинграде недаром прозвали потом «смертным временем». Увеличили нормы продажи продуктов, прежде всего хлеба, по карточкам, но свое страшное дело голод, холод и бомбежки уже сделали. Совсем не ходил транспорт, а пешком большинство идти на работу были не в состоянии, значит, терялся заработок, часто единственный в семье. Был практически разрушен водопровод, вода осталась только в прорубях на Неве да в разбитых пожарных колодцах среди уличных сугробов.
Но наступили дни, когда электроэнергии не хватило даже для хлебозаводов, а для развозки уже доставленных по Ледовой трассе продуктов по магазинам – бензина. И город остался без продовольствия совсем!
Именно тогда открыло свой страшный счет Пискаревское кладбище. А еще превращенный в крематорий бывший кирпичный завод на территории нынешнего Парка Победы. Кто их записывал, сожженных в печах мертвецов? Только количество, ведь у большинства, кроме инициалов, вышитых на простынях отчаявшимися родными, не было ничего. А сколькие просто падали и замерзали безвестными… Они так и были похоронены – общим скорбным, страшным числом.
