Сколько погибло, как семья Ивана Трофимовича, под развалинами домов вместе со всеми документами своих ЖАКТов, и только родные могли назвать их имена. А если и они не выжили, если некому оказалось после войны вспомнить, что была такая семья – Титовы? Или Егоровы? Или Безруковы? Мироновы… Татарские… Огневы…
Разные горе-статистики называют разные цифры, но ясно, что ни одна из них, даже самая большая, не будет преувеличением, и мы никогда не узнаем настоящее число жертв блокады. Одним трагедию Ленинграда невыгодно вспоминать, другие не в состоянии снова и снова мысленно возвращаться в те страшные дни, а третьи… просто не хотят слушать.
Так проще и спокойней – не знать, не помнить, не задумываться.
Это летом в Ленинграде белые ночи, когда светло, зимой природа словно добирает свое – светает поздно, темнеет рано. Чуть за полдень, и уже сумерки. Юрка позвал:
– Жень, пойдем на Петроградку, иначе на улице останемся. Завтра думать будем.
Почему-то они не попытались остаться в этом же районе, ведь жильцов из разбомбленных домов обычно расселяли в свободные квартиры в соседних уцелевших. Свободные – это те, жильцы которых просто умерли. Страшно селиться в комнаты, где каждая вещь напоминает о смерти, но в январе 1942 года таким был весь Ленинград. О смерти кричало все – пустые глазницы окон с разбитыми стеклами и гуляющим по комнатам ледяным ветром со снегом, лежащие на улицах трупы, санки или просто куски фанеры с завернутыми в простыни покойниками, которые тащили их сердобольные сами похожие на ходячие трупы родственники, даже мерный стук метронома из рупоров…
Разрушенные здания, занесенные снегом трамваи и троллейбусы, сугробы и люди, бредущие, словно тени, готовые упасть и больше не подняться. Никто не двигался быстро, никто никого не обгонял, все сосредоточены на одном: дойти, не упасть и не умереть. Что держало этих людей, выкупавших в булочной крошечный кусочек хлеба, который хлебом не был, а был смесью самой грубой черной муки пополам с чем угодно – корой, жмыхом, опилками, керосином…
Но и этот хлебушек по талонам нужно купить. А если в булочную не завезли, единственный кормилец ушел на фронт или слег от истощения, а в семье пятеро детей мал мала меньше? На что купить этот хлеб уборщице с зарплатой в сто пятьдесят рублей, если буханка на черном рынке четыреста стоит, на что обменять, если и до войны жили не очень сытно, дорогих нарядов никогда не водилось, старинных вещей не было, золото только в музеях и видели? Сто двадцать пять граммов на иждивенца, которых полон дом, ведь рабочие давно на казарменном положении, а дома лишь дети да старики.
Но если человек брел в булочную, чтобы на морозе простоять часов шесть в очереди за этим самым кусочком теста, похожего на замазку, значит, его дома ждали, значит, у него карточки всех остальных, значит, он не имел права упасть и умереть, это смерть всей семьи.
Вот и брели полуживые тени, чьи закоченевшие от постоянного невыносимого холода и опухшие от голода ноги с трудом делали каждый шаг. Их двигали вперед две вещи – ответственность перед теми, кто ждал дома, и надежда на будущее. Иногда они плохо понимали, что делают и говорят, даже сходили от голода с ума, но каждый знал: победа будет за нами, враг будет разбит!
Проспект 25-го Октября такой длинный, казалось, что он удлинился даже с тех пор, как они втроем шли к Тане на Васильевский, хотя они даже до Мойки не дошли, свернули на улицу 3-го июля и по ней вышли к Летнему саду и Кировскому мосту на Петроградку. И Кировский мост тоже длиннющий, особенно на ветру. Их остановил часовой:
– Куда?
Юрка смог только прохрипеть:
– Домой до Карповки…
– По Кировскому тоже транспорт не ходит, – зачем-то сообщил часовой.
– Знаем…
Смешной, чем Кировский лучше улицы 3-го июля, по которой до войны трамваи шли вереницей, не успевал отойти один, как подходил другой номер? А теперь пусто…
По ту сторону весь парк им. Ленина перерыт узкими траншеями-щелями, Юрка сказал, что это вместо бомбоубежищ, хотя как до траншей добежать? Где-то там слева разбомбленные в первый же день американские горки, немцы приняли их за склады с продовольствием, а еще зоосад, куда Женя с бабушкой и Станиславом Павловичем так и не добрались в страшный день начала войны. Там погибла слониха Бетти…
– Юр, ты не знаешь, а Красавица жива или тоже умерла от голода?
Юрка даже не сразу понял, о чем спрашивает Женя, потом помотал головой:
– Не знаю. Ей холодно и кушать нечего…
– Только бы ее не съели, как ту лошадь.
Было страшно представить, что любимых животных попросту пустят на котлеты.
Красавицу не съели. До сих пор загадка, как удалось смотрительнице бегемотихи прокормить животное в голодную зиму, но та осталась жива на радость всем ленинградцам.
До площади Льва Толстого добрались, когда уже смеркалось. Окоченели на ветру и морозе, хотелось одного: лечь и заснуть навсегда.
– Юрка, говорят, что умирать в сугробе легко. Не больно, человек просто засыпает.
Юрка попробовал в ответ шутить:
– Откуда ты знаешь, умирала, что ли?
Женя вдруг совершенно серьезно ответила:
