– Откуда у вас это? – спросил, вглядевшись в магнитофон, Назаров.
– У ребят взял, у Баюшкиной… Еле отбил, такие собственники оказались – жуткое дело!
– А как магнитофон оказался у них?
– Я не знаю… Так чья вещь-то? – не понимал Мишин.
Назаров распахнул дверь – за ней молча, угрюмо стояли Юля, Майданов, Смородин, Адамян, Колчин…
Марина подоткнула одеяльце, поцеловала Антона:
– Больше ты меня не зовешь, договорились? Спишь, да?
– Сплю!
Но стоило ей выйти в другую комнату, как он позвал ее.
– Ну что опять?
– Мама, спокойной тебе ночи, доброго тебе стирания и доброго мытья посуды!
– Спасибо! – засмеялась она. – Только мы уже распрощались, больше ничего не придумывай…
У нее действительно было запланировано «доброе стирание»: накопилось порядочно. Она замочила в ванной белье. Сквозь шум воды не сразу услышала, как звонят в дверь. Открыла и не смогла спрятать удивление: у порога стоял Назаров.
– Разрешите?
– Прошу…
– Что, очень странный поступок?
– Почему же? Вероятно, приехали вправлять мои вывихи…
– Так ведь это, наверное, бесполезно? – усмехнулся он. – Можно пройти?
– Да-да. А где же ваше пальто?
– А у меня печка в машине. – Он прошел за Мариной в комнату, держа за ремешок магнитофон в руках, сведенных за спиной. Стал разглядывать эстамп, изображающий Чарли Чаплина, большой фотопортрет Улановой – Джульетты, статуэтку молодого Маяковского и во множестве – Антошкины снимки…
– Похож на вас парень…
– Да, я знаю.
– А это – мама ваша? – С одной фотографии на гостя смотрело патрицианское лицо седой красавицы.
– Это Анна Ахматова… Чаю хотите?
– Спасибо, нет. Я этим банкетом сыт.
Чуткая настороженность была в Марине и передавалась Назарову. Или – наоборот?
– Знакомая вам вещь? – спросил он вдруг и водрузил на стол магнитофон.
– Это чей же? Не Юли Баюшкиной?
– Именно. Вы помните свои разговоры с ребятами в это воскресенье? Их вопросы, ваши ответы? Они ведь мастера у вас вопросы-то задавать?
– Да…
– И вы всегда отвечаете честно?
– Стараюсь. А что, теперь есть другая установка на этот счет?
– Нет… – улыбнулся он. – Нету другой установки. Знаете что? Начнем сначала. – Он отодвинул от себя магнитофон и накрыл его «Комсомольской правдой». – Договоримся так: я пока не добрый, не злой, не прогрессивный, не реакционный. Я – только человек, желающий разобраться. И допустим даже, – добавил он желчно, – что от меня не надо прятаться в котельной, чтобы стихи французских поэтов читать! Вот. И вы передо мной – тоже безо всякого ярлыка.
В своей комнате Антошка влез на спинку кровати, держась за косяк, и толкнул дверь и зажмурился после тьмы от света:
– Здравствуйте. Мам, он – кто?
– Антон, какое тебе дело? – Марина, придав своим глазам максимум строгости, извинилась наспех, вышла, чтобы вернуть его в горизонтальное положение.
Назаров осматривался.
Эмма Павловна стояла в автобусе возле кассы и плакала. Так остра была мучительная жалость к себе, что недостало сил удержать эти слезы до дому и безразлично было, что думают о ней люди.
Один мужчина, узколицый, смуглый, в пыжиковой шапке, увидел ее в этом состоянии и стал к ней протискиваться, извиняясь перед пассажирами.
– Простите… Я… Здравствуйте, мы с вами знакомы. Припоминаете? Я могу чем-нибудь быть полезен? – заговорил этот человек.
Она посмотрела расширенными глазами и засмеялась вдруг:
– Адамян!
– Совершенно верно. Отец Жени. Мы тогда с вами поспорили немного на родительском собрании, но это чепуха, правда? Я увидел – вам плохо…
– Мне хорошо, Адамян! – крикнула она. – Мне лучше всех! – И ринулась прочь от этого утешителя, благо как раз открылись двери. Остановка, правда, не ее, но лишь бы вырваться.
Инженера Адамяна люди разглядывали с мрачным осуждением: разбил, гад, сердце женщины, натянул «пыжик» на уши и еще плечами пожимает – я не я, и вина не моя…
Темнело быстро. На горке, на детской площадке, где прогуливают днем Марининого Антона, сейчас двое под медленным снегопадом – кажется, одни во всем дворе.
– Ты замерзла, – сказал Майданов.
– И стала некрасивая? – спросила Юля непослушными губами. – Или еще ничего?
– Еще ничего. – Он улыбнулся.
И они опять уставились в окно на четвертом этаже. Оно светилось, и в нем то вместе, то поочередно возникали два силуэта, мужской и женский.
– Не похоже, что они скоро наговорятся… Ну-ка, погоди… – И Майданов сбежал с горки к «москвичу», что стоял у подъезда Марины Максимовны. Потоптался возле него и вернулся назад. – Я подумал, вдруг Шериф дверцу не запер или окошко? Я бы ему посигналил, что пора закругляться.
– Нельзя вмешиваться, – покачала головой Юля.
– А чего они обсуждают? Нас, что ли? Ну и профессия, елки-палки… И ты ее выбрала?!
Кивнув, Юля села на заиндевелые детские качели, Майданов принялся раскачивать и спросил:
– Так теплей?
– Ага…
– Ну дождемся мы, уйдет он – и что? Ты напросишься туда ночевать? А если она не пустит?
– Она все поймет. Она пустит.
– А я ждать не заставляю, я сразу говорю: пошли ко мне.
– Опять двадцать пять. Сам иди, тебе давно пора.
