Изотова хмурится:
– Да вы объясните, в чём дело? Зачем меня пригласили сюда?
– Извините, – говорю. – Вы правы. Я сейчас вам всё объясню. Дело в том, что мы были вынуждены задержать Камилова. Он совершил очень тяжкое преступление. А вы считаете себя его невестой. Вот мы и пригласили вас кое-что уточнить.
– Что именно? – Изотова как-то сразу сникла, низко опустила голову. – Что он натворил?
– Мы ещё вернёмся к этому вопросу, – говорю тихо. – Пока ответьте: делал он вам предложение о свадьбе?
Я спрашиваю, а сам думаю: почему мне так важно знать это? Подспудно ловлю себя на мысли, что, во-первых, хочется проверить, действительно ли три года назад Камилов собирался жениться, в связи с чем и умолял Пикулина не упоминать о нём на следствии; a во-вторых… Три года – большой срок! И если Камилов никакого предложения не делал Изотовой, то что ему в этом помешало? Что или – кто? Может, та его чернявая сообщница? Знает ли о ней Изотова?
– Делал ли он мне предложение? – задумчиво переспрашивает Светлана. – Нет, не делал. Это я, дурочка, всё мечтала… Да не получилось.
– Почему? Не сошлись характером?
Изотова достаёт из цветистого продолговатого кошелёчка круглое зеркальце, бросает в него быстрый взгляд, поправляет прическу.
– Как вы считаете – я представляю интерес для мужчин?
– Несомненно, – не кривя душой, подтверждаю я, уже догадываясь, в чём соль вопроса.
– Ну вот, – грустно продолжает Светлана. – А Эдика увлекла другая – смуглая, темноволосая и черноглазая, как цыганка.
«Неужели, думаю, та самая наша подозреваемая?»
– Такая же, как вы, красивая?
– Что вы, – с ревнивой злостью возражает Изотова. – Да на неё и взглянуть-то страшно. Тощая – кожа да кости!
– И кто же это вам дорогу перешёл? Откуда такая?
– Вам и это надо знать? Ну, пожалуйста – Нинка Завьялова. Такая пигалица!
– Она учится где, или работает?
– Учится. В театральном… Тоже мне – артистка нашлась… Было бы на что поглядеть!
– И что же – давно она с ним?
– Да с год, наверное.
– А почему с вами он лететь надумал?
Изотова поднимает голову, горько усмехается:
– Надоела она ему. Да и я его от себя никогда не отталкивала. – Изотова нервно дёргает головой. – Вы Эдика видели? Глаза его, брови, ресницы? – неожиданно переходит она в наступление. – Нам, бабам, мужская красота вообще-то необязательна. Но у Эдика она особенная. Взглянешь на него и млеешь, как дурёха… Всё тогда готова простить ему, оправдать… Вы – мужчины. И то порой голову теряете из-за какой-нибудь куколки в юбке. Что же с нас спрашивать?
– А где эта Нина живёт, знаете?
– Да зачем она вам? – теперь уже вяло отзывается Изотова. – Не знаю и знать не хочу. Эдик что натворил?
– Подозревается в разбойном нападении на фирменный магазин «Бирюза». Может, слышали что?
Изотова подавленно кивает.
– Эдик рассказывал?
– Ну что вы!.. Он меня до своих дел и забот не допускает… Откровенно говоря, он лишь о себе высокого мнения, других и в грош не ставит. А что касается «Бирюзы»… Ходят же слухи по городу.
– Билет на самолёт он вам купил?
– Он.
– И эти серёжки?..
– Тоже.
– А вы и не спросили – отчего он вдруг такой щедрый? Где столько денег взял?
– Не спросила. Довольна была, что хоть с собой пригласил.
– Как же так можно, Света?..
Изотова вдруг опускает голову на стол и заливается плачем. Бросаюсь к графину и, пока Изотова пьёт воду, вызываю по телефону Громова, отвожу его к окну и коротко, вполголоса бросаю:
– Я тебя вот о чём попрошу… Позвони-ка в адресное, узнай, где живёт некая Нина Завьялова, студентка нашего театрального, и живо к ней.
– Та самая? Что была с Камиловым?
– Она, больше некому.
– Что искать?
– Перчатку. Чёрную шёлковую перчатку. И туфли. Изъять надо все её туфли. У нас ведь есть один отпечаток. Вот и проверим!
– А постановление на обыск и изъятие?
– Я подготовлю. Ты мне адрес, адрес давай!
– Ясно!
– Ну, действуй. Жду!
Громов исчезает, и я возвращаюсь к успокоившейся Изотовой. Теперь с ней можно вести и официальный разговор, закрепить, так сказать, показания. Ведь всё, что мне нужно было узнать от неё, я узнал, и Изотовой уже нет смысла отмалчиваться. Она это тоже хорошо понимает. Вскоре, внимательно изучив протокол допроса, без единого замечания соглашается с текстом и размашисто подписывает бланк.
– А что делать с серьгами? Наверное, придётся расстаться с ними? – грустно спрашивает она.
– Да, пожалуй…
И вот все формальности закончены. Провожаю Светлану на выход, затем снова встречаюсь с Громовым, пишу постановление на обыск, еду с ним к прокурору, потом опять инструктирую Громова. А время идёт. В желудке посасывает, а ещё предстоит разговор с Завьяловой, а там – и с Камиловым. Надо бы подкрепиться.
Когда возвращаюсь из столовой, у комнаты дежурного меня встречает Белов:
– Всё в порядке, Демичевский. Доставили тебе твою артистку.
– А перчатку? Перчатку нашли?
– Нашли, не волнуйся. И туфли привезли. Пойдём ко мне, передам.
Поднимаюсь к нему в кабинет, и Белов передаёт мне небольшой целлофановый пакет, перевязанный тесёмкой с сургучными печатями.
– Это – с перчаткой. А туфли – в шкафчике, в коробках.
Что ж, теперь дело за экспертами!
