— Да что ты! — с глубоким пренебрежением бросил он. — А я-то думал, ты меня любишь… Сжав кулаки от ярости, она смотрела на него, не находя слов. Потом обернулась и с ужасом поняла, что совершенно заблудилась. Гермиона стояла в комнате с портретами на стенах — таких комнат в Имении были десятки. Она была полностью поглощена поиском
Она повернула за угол, потом еще раз и оказалась в зале, который определенно уже видела. И в центре его стояла Джинни.
Джинни взглянула и увидела ее, глаза ее потемнели. Она повернулась и собралась уйти, но Гермиона, чувствуя, будто все вокруг начали ненавидеть ее, поймала ее за рукав:
— Джинни, не надо…
— Оставь меня в покое, Гермиона. Я не собираюсь разговаривать с тобой.
— Ты не поняла…Это действительно было не то, что ты видела…
Теперь Джинни выглядела озабоченной:
— Не надо сейчас.
— А когда надо? — огрызнулась Гермиона, повышая голос. Головная боль привела к тому, что теперь ее собственный голос изнутри звучал в ее ушах. — Я должна все тебе объяснить, хотя потом я все время буду дергаться, не разболтала ли ты обо всем Гарри. Только ты должна пообещать мне, что не скажешь Гарри…
— Гермиона — нет, — прервала ее Джинни, покачав головой, но Гермиона уже не могла остановиться.
— Джинни, я прошу тебя, я клянусь — это очень важно. Я никогда не обманывала его раньше, ты думаешь, я стала бы это делать по пустякам?
— Гермиона! Заткнись! — взорвалась Джинни, но было уже поздно.
Дверь, перед которой она стояла, распахнулась и Гермиона, с чувством, что у нее внезапно исчез желудок, увидела Рона, который с изумлением смотрел на них обеих. Позади него она увидела уже знакомую комнату: стол, ряды книг, цветные окна — видимо, она совершила полный круг и снова вернулась к библиотеке. И, судя по лицу Рона, стены вовсе не были звуконепроницаемыми.
— Так, — Рон переводил взгляд с Гермионы на свою сестру. — И о чем вы тут так орали?
— Я, — сухо сказала Джинни, — не орала.
Гермиона откашлялась. Такого ощущения она никогда в жизни не испытывала.
Дура.
— Ни о чем.
— Ни чего себе, ни о чем… — Рон отпустил руку, которой он придерживал дверь, и та тут же широко распахнулась.
Гарри.
Позади него она увидела смутные фигуры Лупина и Сириуса, но даже не взглянула на них, что они чувствовали, о чем думали — ей было все равно. Она смотрела на Гарри, но видела не его, а то, как рушится хрупкий карточный домик, который она с таким трудом пыталась сохранить. Не может быть…
— Ты обманула меня? — Гарри смотрел на нее с удивлением и возрастающим смятением. — Ты обманула меня — в чем?
— Ты в этом уверен? — спросил охранник, с удивлением глядя на юношу, стоявшего перед ним.
Его лицо было знакомо по изображениям в Ежедневном Пророке, сходство было несомненным. Но снимок не мог передать ни его холодного, жесткого выражения. Ни страха в его глазах.
— Я абсолютно уверен, — ответил юноша тоном, свидетельствующим о высочайшей степени упрямства. Несмотря на то, что день был вовсе не холодный, а он завернулся в дорожную мантию длиной до пола, зубы его постукивали. — Мне же разрешили, верно?
— Ну, конечно, но…
— Вы будете наблюдать?
— Да.
— Так пустите меня!
— Хорошо, — сдался волшебник и поднял свою палочку.
Замок на тяжелой железной двери запирал сразу несколько волшебных камер, и требовалась целая последовательность заклинаний, чтобы отпереть его.
Процесс этот занимал некоторое время, и побледневший юноша нетерпеливо наблюдал за ним.
— Уже? — спросил он.
— Да, — произнес охранник и толчком отворил дверь. Не взглянув на него, юноша прошел внутрь, и дверь закрылась. В этот момент она стала прозрачной — охрана могла наблюдать, что происходит внутри, тогда как те, кто находился там, никаких изменений не замечали.
Несколько секунд глаза Драко привыкали к сумраку камеры. В ней не было ни окон, ни ламп.
Светились сами стены — бледно-синим фосфорным светом. Они освещали маленькую квадратную комнату с матрасом на полу и столом у стены. За ним сидел человек, держа на коленях книгу. Он поднял голову на звук открывшейся двери и взглянул на Драко — холодно, расчетливо, хотя и с некоторым удивлением.
— Я знал, что, рано или поздно, ты придешь, — произнес он.
Драко почувствовал, что его руки под мантией сжались.
— Здравствуй, отец.
Люций Малфой медленно опустил книгу, которую держал в руках, однако не поднялся навстречу сыну. Драко подумал, что он почти не изменился. Даже в тюрьме Люций сохранил большую часть своего подчеркнутого достоинства — он выглядел аккуратным и подтянутым в простой серой одежде, казавшейся накрахмаленной.
— Драко, — произнес отец, наклонив голову.
