— Ну мало ли что болтают…
— О чем болтают?
— Про Кэтрин. И Азифа.
— Было дело, но давно. Парень много хотел, и мы прикрыли лавочку.
Я киваю и быстро перевожу тему:
— Хорошо пошло! Может, еще?
Иэн допивает и ставит пустой стакан на стол. Я вижу — он все больше сомневается в своей «Кэти». Ему не по себе, однако он еще держит оборону.
Мы продолжаем разговор, в основном обсуждаем его творческие замыслы; я реагирую как надо: «Ух, ты! Как оригинально! Не часто встретишь в наше время самобытного автора!» или: «Любой агент с руками оторвет такого сценариста. Будь я агентом, я быстро бы вас наняла, пока другие не перехватили».
Иэн держится. Уже поздно, времени у меня мало. Он достает телефон и начинает писать ей СМС. Что-нибудь типа «Скоро буду, детка, не скучай» или подобный созависимый бред.
Если не доберусь до него сегодня, может, и вовсе не получится — она скоро все узнает. Рано или поздно тайное становится явным, как бы мы ни старались его скрыть.
Пробую зайти с другой стороны:
— Иэн, мне бы очень хотелось, чтобы из сегодняшней встречи вы вынесли только одно: вы талантливый писатель. И в следующий раз я хочу прочитать что-то по-настоящему искреннее, идущее прямо отсюда, — тут я касаюсь его груди со стороны сердца.
— Боже ж мой, я, наверное, разучился!
— Глупости, конечно, нет! Вы бы прямо сейчас могли! Знаете что? Расскажите мне о несбывшейся мечте. Чего вы всю жизнь хотели, но не получили и никогда уже не получите?
— Тогда приз BAFTA [9] за лучший сценарий не считается. Это еще возможно. Как полагаешь?
— Конечно! Нам нужно что-то упущенное…
— Понял. Черт, не знаю… Надо подумать…
— Разве нужно думать? Если ответ не приходит сразу, значит, желания подавлены… Но мечты наверняка живут где-то в глубине души.
Он сглатывает. Глаза наполняются слезами. Надувает щеки, смотрит в потолок. Точно в цель!
— Черт… Проклятье… Я как-то не задумывался. Меня никто и не спрашивал…
Мой главный талант. Я умею быть тем, кто им нужен. Иэн глотает водку.
— Ну же, Иэн. Расскажите, а к следующей неделе напишите. Уверяю вас, подобное упражнение раскрепостит, поможет обрести голос.
— Голос…
— Да, услышьте себя. И пусть вас услышат другие.
Тут я решаю, что пора переходить к решительным действиям. Протягиваю руку и накрываю его ладонь своей. Слегка поглаживаю большим пальцем. Чувствую, как в нерешительности подрагивают его мускулы. Несколько секунд он не двигается, потом убирает руку и со вздохом проводит по лицу.
— Понимаешь, я ее люблю. У меня никого нет дороже ее. Она для меня все. Как говорится, в горе и в радости… Кэти меня понимает. А я ее.
— Я слушаю…
Давай, Иэн, рассказывай. Выкладывай все.
— Ради отношений мне пришлось кое-чем пожертвовать. А теперь, видимо, ничего не поделаешь. Больная тема… — Он делает еще глоток, вытирает рот тыльной стороной ладони. — Ты, наверно, думала: почему у нас с Кэти нет детей? Знаешь, она мне заявила, что рожать не будет. Проблемы с матерью и всякое такое. И еще считала, что дети все портят. Работа пойдет побоку… Мол, детская коляска — главный враг художника. В первые годы я еще заводил тему (по крайней мере, пытался). Говорил: «Представляешь, бегал бы по квартире маленький Иэн или маленькая Кэти. Разве не здорово?» А она: «Нет, не здорово. Зачем портить жизнь себе и ребенку?» Когда я снова заговаривал, она отвечала: «А о будущем ты подумал? Ни выпить, ни развлечься, только копить на образование (интересно, с чего?). И потом — втроем здесь будет тесно. Мы что, поедем в глушь типа Энфилда?» Я думал: «Звучит не так уж плохо», однако она стояла на своем, говорила — есть я и ты и вся жизнь впереди — разве этого мало?
Придаю лицу сочувственное выражение и говорю:
— Она поступила, как лучше ей, а не вам. А вам хотелось, чтобы она хотя бы попыталась исполнить вашу мечту, а сейчас уже поздно.
Он кивает, глядя в стакан.
— Прости, что-то я разболтался… Мне надо еще выпить. А тебе?
— Да, пожалуйста.
Иэн идет к бару, и видно, как сердится. Смотрю, как он заказывает водку с тоником и в ожидании опрокидывает пару шотов.
Я возвращаюсь к рукописи. Хочу прочитать как можно больше, пока Иэн ее не забрал.
У девочки начинает расти грудь, и мать не может скрыть отвращения. Не покупает лифчик — отказывается принимать ее созревание. Тогда девочка находит на чердаке старый шелковый шарф и обвязывается крестообразно. И в этот момент понимает, что нашла у матери слабое место.
Чувствует власть.
И решает не стыдиться, а с интересом наблюдать, как развивается тело, — думать, как можно применить новое оружие, от которого мать приходит в ужас.
