Когда мы в ранних сумерках ехали по городу обратно, нам попался на глаза красный фургон, в котором стоял гроб. За ним шли несколько скорбящих. Гроб был завернут в красную ткань: значит, хоронили коммуниста. Чуть позади сквозь падающий снег виднелся вытянутый верх голубой с серым купол магометанской мечети с ее близнецами-минаретами, стоящими перед храмом на широкой платформе, определенно самое прелестное здание из всех виденных мной до того в России. Небо в этот ранний вечер казалось совсем безжизненным – лишь над самым горизонтом в облаках виднелись слабые розовые отсветы. В воздухе было разлито нечто одновременно веселое и печальное. Я вспомнил об Америке, о Нью-Йорке и стал напевать «Kiss те, Kiss те» Виктора Герберта. Р. К. – а она была со мной – сказала: «О, мне это напомнило Калифорнию. Затосковала по дому, сердце кольнуло, веришь ли – так хочется уехать из России».
В 7 часов вечера мы отправились в Театр юного зрителя. Это один из тех пропагандистских, идеологизированных театров, деятельность которых советский режим поощряет. Они задуманы ради того, чтобы изменить социальную психологию и сознание молодежи. Все это, как я постепенно начинал ощущать, попахивало (ну, если хотите, пованивало,) католической церковью и ее политикой в отношении молодежи, желанием постоянно окрашивать ее психологию в свой цвет, я говорил – и повторяю – что Центральный комитет [коммунистической партии] избавился от одной железной догматической веры только для того, чтобы возвести на ее месте другую – и, по-моему, более опасную.
Как бы то ни было, меня с энтузиазмом приветствовали директор Александр Брянцев, маленький человек с круглым честным лицом, мягкими голубыми глазами и жидкой бородкой, которая нелепо смотрелась на его детском лице; худощавый молодой человек – режиссер Евгений Гаккель и, наконец, более внушительно выглядящий мужчина, похожий на Бернарда Шоу, – художник-декоратор Владимир Бейер. В фойе гудела толпа мальчиков и девочек в возрасте от восьми до четырнадцати лет. В этот вечер давали «Разбойников» Шиллера, и режиссер рвался рассказать мне сюжет до начала спектакля. Дело в том, что он несколько перелицевал пьесу, приспособив ее для детей, написал к каждому акту прологи, в которых связал пьесу с жизнью Шиллера, и очень гордился полученными результатами. Зал театра очень хорошо построен, он удобен для молодежной аудитории, широкие кресла стоят полукругом, как в амфитеатре, так что каждый зритель находится недалеко от сцены. Мне очень понравились декорации, обстановка на сцене быстро менялась за счет перемещения длинных серебристых колонн, подвешенных на канатах: они занимали разные позиции и немного меняли планировку. Но мое первое впечатление об игре актеров было очень плохим. Мне показалось, что они увлекаются старомодной декламацией, однако после первого акта я начал привыкать к их крикам и пришел к выводу, что стиль игры очень хорошо подходит для пьесы. Судя по оглушительным аплодисментам, смеху, вздохам и слезам, молодой аудитории исполнение понравилось. После первого акта режиссер снова привел нас в крошечный кабинет директора и познакомил меня с педагогом театра, который изучает потребности детей и их реакцию на пьесы. Существуют анкеты, в которых дети высказывают свои мнения. Эти анкеты, а также наблюдение за зрителями во время спектаклей являются основой для соответствующих выводов.
