Перед нами открылись действительно зимние картины: все покрыто снегом, а вокруг густые сосновые и березовые леса. Мы зашли в небольшой домик около станции, чтобы выпить чаю. В домике было две комнаты, разделенные кухней. В каждой комнате жило по семье, и в каждой комнате у стены стояло по большой кирпичной печи, на которых две семьи готовили еду и которые согревали их комнаты. Наш хозяин, молодой парень, лежал на голой деревянной кровати – полностью одетый, в валенках – и спал. У этой же кровати играли четверо детей; иногда он просыпался, забирал детей на кровать и ласково смотрел на них сквозь дрему. Его молодая жена вскипятила самовар и накрыла на стол, выложив на него большой каравай ржаного хлеба.
Окончив завтрак, мы погрузились в сани, устланные соломой, и покатили к дому Толстого. Наши сани подпрыгивали по дороге, которая тянулась через большую деревню, а затем по широкой аллее, ведущей прямо к двухэтажному белому дому.
Старый сторож с водянистыми глазами открыл дверь и согласился показать нам музей – некоторые комнаты оставлены в том виде, в каком они были при Толстом. Эти комнаты не отапливались и имели очень мрачный вид. Простотой и непритязательностью они напоминали обычный дом американского фермера; большая гостиная и столовая с длинным столом и большим пианино, фамильные портреты работы Репина[221] на стенах, маленький кабинетный письменный стол, а рядом спальня с простой узкой кроватью, старый умывальник. Здесь же
Этот день пришелся на семнадцатую годовщину смерти Толстого. Мы прошли по дорожке с указателями к его могиле. Она прекрасно расположена в роще из берез и сосен. На могиле, как он и хотел, нет никакого камня, но селяне убрали холмик вечнозелеными ветвями. Назад мы с трудом пробирались по мягкому снегу, покрывшемуся сверху замерзшей коркой, поскольку температура уже была десять градусов ниже нуля. В деревне возвышается большое белое бетонное здание – «Совхоз» (государственная ферма), там мы попросили разрешения остановиться. Узнав, что прибыл американский писатель, все вокруг нас засуетились. Потом нас проводили опять в дом Толстого, по просьбе младшей дочери Толстого,
С речью выступил Милюков[223], друг Толстого, затем говорила дочь Толстого, затем мужичок с косматой бородой и добрым улыбающимся лицом читал наизусть стихотворения, написанные на смерть Толстого. Снова дети пропели ту же молитву, и процессия тихо двинулась обратно через лес…
Вернувшись в дом, мы отправились наверх, чтобы немного поспать, так как ночью почти не сомкнули глаз. Отдохнув, часа через два с небольшим я спустился вниз к обеду. Там было уже много гостей, и среди них Милюков. Племянница Толстого говорит по-английски, но у нее нет практики; дочь его говорит неплохо. Племянница во время революции потеряла все свое состояние, два месяца провела в тюрьме, вышла оттуда в единственном платье, но относится к новому порядку философски. Ей разрешили дожить остаток своих дней в одной из комнат дома.
Я вступил в живую дискуссию о жизни крестьян с Милюковым, который, казалось, хорошо знал их быт. Я задал ему вопрос о неграмотности крестьян, но не получил от него удовлетворительного ответа.
Он, со своей стороны, хотел, чтобы я передал президенту Кулиджу письмо от окрестных крестьян, в котором они просят его предотвратить интервенцию в Россию.
