Но и много раз позже братья временами продолжали испытывать дух Калеба, иногда плутуя и вводя советника в заблуждение. Говоря вечером с одним братом, он не был уверен, что утром будет говорить с ним же, хотя внешне все так и выглядело. Постепенно он все же научился различать их по неуловимым признакам, но главное, по страстям и желаниям. Если один был очарован магическими обрядами, второй, высокомерный и подозрительный, больше отличался независимостью и гордым умом.
Но в остальном они были удивительно похожи и лицом, и мыслями. Оба были образованы и тяготились принадлежностью к языческому племени. Подобное уже не раз случалось. Отец Калеба рассказывал ему в детстве о Вечном городе — Риме, о победах римских полководцев над варварскими племенами и о том, как, в свою очередь, вожди варваров пытались овладеть Римом. И это некоторым из них удавалось.
Войско вестготов под предводительством Алариха вошло в Рим и разграбило его. Но Вечный город потому и назывался Вечным, что никакие нашествия и бедствия не могли уничтожить его. В конце концов вестготы ушли в Испанию, где к тому времени обосновались свей и вандалы — великое племя, которое имело флот и сумело захватить римскую провинцию в Северной Африке. Остготам пришлось отступить в Аквитанию. У франков было тогда две основные ветви — салиев, живших в приморских областях, и рипуариев, береговых франков, чьи селения тянулись по берегам Рейна и Мозеля [35] .
Когда вождь салических франков Хлодвиг начал объединять вокруг себя остальные франкские племена, расширяя свои владения в Галлии, вождь другой ветви готов — остготов, Теодорих, воспитывавшийся в юности при дворе византийского императора, попытался захватить Константинополь, но после нескольких неудач, отправился в Италию, где окружил себя советниками. Он противостоял принявшему христианство Хлодвигу, но сам, сбросив личину варвара, с удовольствием погрузился в римскую действительность, ощущая в себе истинного европейского правителя, наследника великих традиций Древнего Рима.
варваров, проходившего как бы изнутри. И потому Калеб прекрасно понимал метания и сомнения вождя язычников Людовита, который чувствовал потребность быть христианским монархом, чтобы стать своим среди христианских правителей, осененных десницей Белого Бога — Христа. А этому мешали и жрецы, погрязшие в темных обрядах, выдававших в них низких грубых язычников, и сам народ, не понимавший выгоды новой религии.
Отринуть в одночасье эту темную силу, которая из века в век поклонялась своим богам: Свентовиту, Велесу, Мокоши, этой таинственной богине, как будто прячущейся в бескрайних лесах, было непросто. Князь хотел принять новый облик, который бы ему протянул невидимый, но прочный мостик к христианскому миру, оставаясь при этом своим у себя на родине.
Людовит с особым пристрастием следовал традициям династии тех же Меровингов, франкских королей, которые носили длинные волосы, считавшиеся у них признаком принадлежности к высшим слоям в отличие от коротких стрижек, выделявших рабов и простолюдинов. Людовит смутно догадывался, что эта традиция восходит к временам, когда у древних вождей потерять волосы — означало потерять силу, а это было языческим представлением. Но тонкости подобных обычаев интересовали его лишь в той степени, в которой касались выгоды и признания. Если римляне говорили применительно к каким-либо вещам — верно, значит, этому следовало подражать, несмотря ни на что.
После стычки с псарем, княжеская челядь стала относиться к норманну с ненавистью, предпочитая, однако, обходить стороной. В его присутствии насмешки прекращались, но втайне, за спиной, многие поговаривали о том, чтобы проткнуть юношу ножом в темном углу замка или зарубить втихую топором. Самое же простое было — отравить его.
Но слуги, готовившие пищу, боялись ярости князя. К тому же Олаф всегда ел то, что ели и другие слуги и дружинники. Иногда, блуждая по замку, он встречал Ягмиру, темноволосую красавицу с загадочным взглядом, которая вроде не замечала парня, но всегда провожала с легкой усмешкой.
Она говорила с князем о том, почему норманн, единственный из остальных, оказался в замке, на что Людовит ответил ей двусмысленно: так захотела Нертус. С того момента Ягмира томилась мыслями об этой Нертус, неизвестной ей богине северных людей...
Она знала кое-что об Одине, одноглазом боге, который будто бы ездит на восьминогом коне, и о Торе, боге, которому подвластна стихия громовых раскатов и молний. Но Нертус? Почему Нертус?..
Людовит по своему обыкновению ускользал от прямого ответа. Он всегда был такой, ее дядя, брат отца, неотличимый от него. Когда она спрашивала Калеба, тот туманно рассказывал что-то об ауриниях, древних жрицах, о том, как жрицы убивали пленных врагов и гадали по их внутренностям. Они поклонялись Нертус. Эта богиня требовала человеческих жертв.
