В следующем дне была единственная короткая запись: "Двурукий, вопреки запрету моему, отправил Лакейна-переговорщика к братьям. Лакейн пропал. Слишком Рем хочет мира, чтобы принять войну...." – Это я переносить в блокнот не стал. Не при Давиде. К тому же, итог мог не видеть разве что Лар, осажденный в возведенных им же стенах Каррау.
Давид хлопнул ладонями, пытаясь согреться.
Сегодня свободно дышится: тихо, легкий мороз, звезды беспорядочно подмигивают с черного, как оркестровая яма, неба. Но Давид ждал несколько часов, ему не терпится вернуться в помещение. А мне – смыть запах ванили с кожи.
Давид так и не сменил кожанку с зеленым черепом на одежду теплее. Только прикрыл пшеничную копну волос тоненькой шапкой. Он среднего роста, с крепкими плечами и мощной шеей. Широкие темные брови срослись над переносицей, придавая парню грозный вид, а в ушах вызывающе ярко блестят многочисленные пуссеты и серьги.
– Всё, есть. – Я спрятал ручку в карман и подышал на онемевшие кончики пальцев.
Давид выхватил блокнот, жадно вчитываясь в запись. Вернул спустя минуту:
– Какого черта он не упоминает обо мне, если я был все время рядом?
– Не думаю, что ответ в твоем прошлом воплощении. – Я перевел взгляд на землю – туда, где должна была быть тень Давида, а был лишь белый снег. Тщательно подбирая слова: – Тебя тянет к манам настоящее.
Мой единственный друг сплюнул, развернулся и пошел вперед по улице. Я догнал. До ближайшего киоска мы шли молча.
Давид стукнул в окошко, пытаясь привлечь внимание круглолицей продавщицы, но та продолжала дремать. Давид опять стукнул, стекло задрожало. Женщина проснулась, взгляд ее за моего спутника даже не зацепился. Зевнула, запоздало прикрыв рот.
– Купи сигарет. – Сунул он мне в ладонь купюру. – И пожрать чего-нибудь…
Невидимый, он мог взять, что нужно. Но не брал. При мне, по крайней мере.
Я купил две пачки, три шоколадных батончика и жестянку энергетика. Сунул всё Давиду. Тот кивнул и вгрызся в конфету.
– Что? – Каркнула продавщица. Я качнул головой отрицательно, она захлопнула окошко.
– Ты ничего не делаешь. – Давид смял обертку и швырнул в сторону урны. Та не должна была долететь – но порыв ветра подхватил, направив прямо в ящик. – Вообще ничего не делаешь. И не сознаешься, что город тебе говорит. Ладно, хочешь – не доверяй. Трахайся дальше со своей немертвой. Ты хоть знаешь про иву в ботаническом, и про Дом Вальберга?
– Был там сегодня утром. – Кивнул я. – Еще пыль стояла. Что за ива?
– Дерево, мать его, лопнуло. А на него еще Лар мог мочиться. Если завтра грохнется школа, а? Или корпус университета? К черту, что ты ничего для меня не делаешь. Исправь хоть это!
Давид закурил, и мы двинулись дальше. Ответственность давила к земле, а земля смеялась.
В Каррау падают дома, а я даже не знаю почему. Пока что общим оставалось одно: они все находились в черте старого города, на фундаментах зданий, которые заложил основатель.
– Мне нужно время. – Произнес я.
– Нафиг ты мне это говоришь? – Зло.
– Потому что для помощи тебе мне тоже нужно время.
– Да? – Давид щелчком отшвырнул сигарету. – Сколько? Год? От меня уже ничего не осталось. Я таю как снежная баба.
Значит, заметил, что тень пропала. Я остановился:
– Ты, правда, переживаешь о городе?
Давид оскорбленно выпятил челюсть.
– Друг, я серьезно спрашиваю. Ты переживаешь… внутри?
Маны – старые духи Каррау. Охраняющие его так, как могут только существа без воли и разума, руководимые лишь рефлексом "чужого" и угрозы. Давид должен был стать маном после смерти. Я не думал о последствиях. Давид подставился вместо меня, и я отдал долг – привязал его дух к телу. Считая, что вернул жизнь. Но вернуть к жизни – это не вернуть жизнь.
Предназначение перетягивало Давида, отбирая его у меня и у него самого.
– Ну… да. – Он неловко пожал плечами. – Это мой город. Конечно, я за него переживаю.
Внезапно резко:
– Что я, урод полный, только за свое благополучие трястись?! – Давид вскинул руку и позвенел серебряной цепочкой, спаянной на запястье. Единственное, что связывало истончающуюся личность и невидимое тело.
Когда мы встретились, он продавал наркотики в клубах и был готов умереть, лишь бы не стать мертвым. Все, что случилось с ним, случилось в ночь нашего знакомства. Может быть, я не знал никогда его настоящего, из этой жизни? И его честность, не более, чем отсвет другого существа, которым он был когда-то и которым вновь становится?
– Я это исправлю. – Пообещал я, встретив его взгляд – Я даю тебе слово, что исправлю.
Идти стало тяжелее. Как будто к ногам привязали маленькие гири. Тень, впитав подтвержденное обещание, сыто раздулась.
– Больно мне от твоего слова лучше. – Хмуро.
– Лучше станет, если ты сосредоточишься. Действуй с единственной целью, говори только о важном. Мысленно тоже. Это то, что даст силу, потому, что сейчас ты тратишь себя безрассудно по-человечески…
Давид меня не слушал. Он обернулся, вглядываясь в темноту пустого проспекта.
– Это твой друзяка за нами от самого Домуса тянется?
Я никого не увидел. Но и зрение, и чутье Давида сейчас лучше моих, а он напрягся как встревоженная гончая.
