Релкин подумал, что, похоже, слишком много внимания уделяют здесь драконопасу из Куоша. С другой стороны, всем им было бы лучше, если бы Катун вообще никогда не приводил его в Мирчаз.
И снова отчаяние овладело мальчиком, и снова он затосковал о своем драконе, утерянном и несомненно ужасно мучившемся. Вина, которую чувствовал Релкин, была необъятна. Ни один драконопас никогда не оставлял дракона вне пределов досягаемости, это было непререкаемым правилом ухода за боевыми вивернами. Мальчик и дракон неразделимы на всю жизнь. Релкин не мог совершить худшего проступка. Теперь же он и вовсе угодил в новый мир, а его дракон остался в прежнем. С болью в сердце мрачно глядел Релкин на продолжавшие крутиться луны, на которых все яснее проступали черты Мот Пулка.
Через некоторое время луны начали клониться к закату, но Релкин уже не смотрел на небо, потому что крепко заснул, прислонившись головой к бревенчатой стене павильона.
Примерно через четверть часа после того, как Релкин тихонько засопел, с ближайшего дерева спустилась невысокая странная фигурка и подобралась к человеку. У твари были голова насекомого и тело тощей обезьяны. Она внимательно оглядела Релкина, потом вернулась к дереву. Выволокла из темноты большой черный мешок. Груз, спрятанный в мешке, был слишком тяжел для обезьяноподобного богомола, но он дотащил его и положил у ног Релкина. Затем выпустил острый, как бритва, коготь и вспорол мешок. Из мешка вывалился бледно-лиловый стручок размером с дыню. Быстро оглядев стручок, тварь на цыпочках удалилась в укрытие.
Релкин беззаботно спал. Через некоторое время стручок начал распухать. Он вырос до огромных размеров, и поверхность его покрылась сетью морщин. Извилистые трещины змеились по кожуре, формируя выпуклости. Трещины углублялись, стручок приобрел некое подобие головы и конечностей. И вдруг явственно высветилось под поверхностью стручка тело женщины, скрытой доселе в тугом мячике эмбриона. Ребра ее поднимались и опускались; она дышала.
Теперь лиловое вещество побледнело, став почти розовым. На гладкой и темной поверхности головы принялись расти волосы и росли до тех пор, пока не покрыли ее плечи. И наконец женщина разбила яйцо изнутри, медленно выпрямилась, потом опустилась на колени, воздев руки к лунам. Девушка была прекрасна, как и роскошный мир, ее породивший. На бедре ее осталось клеймо рождения, весьма походившее на портрет Мот Пулка.
Она молила луны остаться; потом вознесла благодарность господину, позволившему ей родиться. Крепкогрудая, широкобедрая, длинноногая, она была сладострастнейшим плодом воображения Мот Пулка, и она была счастлива воплотиться.
Опустившись на колени рядом с Релкином, она внимательно оглядела юношу в неверном свете трех лун. Подняв было руку, чтобы коснуться его губ, она вдруг заколебалась, смущенная неожиданной мыслью, и убежала в сад.
Когда же Релкин проснулся несколькими часами позже, она успела оторвать несколько лепестков огромных цветов и соорудить себе примитивную, но весьма привлекательную юбочку. Грудь, однако, оставалась обнаженной. Когда взгляд девушки встретился со взглядом Релкина, она улыбнулась — счастливо и открыто.
Релкин с трудом верил своим глазам. Неизвестно каким образом он вдруг оказался в компании молодой женщины, прекраснее которой не встречал никогда. Темноволосая прелестница с зелеными глазами, гладкой кожей и пышной грудью… Релкин почувствовал, как забилось его сердце, едва он увидел незнакомку. Откуда, черт возьми, она тут взялась? И на ней ничего не было, кроме травяной юбочки, едва достающей до колен. Релкин почувствовал возбуждение, несмотря на множество вопросов, сверливших его мозг.
— Кто ты? — спросил он и подумал, что глупо обращаться к ней на верио.
Но она кивнула в знак того, что поняла его, и ответила на изумительном эльфийском интарионе, который понятен каждому.
— Я — Ферла, — сказала она.
Он глотнул воздуха. Во рту у него пересохло.
— Ты знаешь, где это место находится? — хрипло спросил он.
— Нет.
— А.
Значит, они тут лишь вдвоем.
— Я — Ферла. Я не живу долго.
— Ты живешь здесь?
— Да. Я всегда живу здесь.
— Меня перенесли сюда из города. Понимаешь?
— Нет.
И это «нет» было вполне определенным. Релкин понял, что она ничего не знает, кроме своей растительной жизни. Ферла подошла и села рядом.
— Ферла одна. Ферле ты нравишься. Как тебя зовут?
— Релкин.
Ферла взяла его руку своей маленькой ручкой. И положила ее себе на грудь. Уста ее приблизились к его устам. Эти полные юные губы жаждали поцелуя.
Релкин не мог противиться откровенному требованию. Ферла определенно не ожидала его возражений. Первый поцелуй повлек за собой другие, и затем страсть охватила юношу целиком.
Позднее, гораздо позднее, Релкин обнаружил себя сидящим у солнечной стороны павильона, позволяя солнечным лучам греть кожу. Ферла шла из леса по зеленой лужайке, слегка покачивая бедрами. На широком листе она несла горку съедобных плодов, желтых, коричневых и красных.
