— Я хочу в кафе «Голубиная верность», там подают глазированное мороженое и мускатные пирожные, — заявила она за обедом и подсела ко мне, накрыв мою руку ладонью.
— Позже, — сухо ответил я и поспешил уйти.
Только этого не хватало! Даже не зная о том, что это за забегаловка для восторженных дурочек, а кого ещё могло привлечь подобное название, это всё отвлекало меня от главной цели. От Ниары.
После того как мы виделись с ней в моём царстве тумана и магических развалин, брошь, несущая проклятие Геранты, заискрилась, рубин в центре чуть потемнел. Украшение даже увеличилось в размерах. А меня стало тянуть к Ниаре ещё сильнее.
Я ложился спать и вставал с её именем в сердце. Я почти перестал сравнивать их и всё чаще размышлял, что если бы вдруг появилась возможность вернуться в прошлое, может, мне стоило сбежать не с Герантой, а с Ниарой?
Согласилась бы она? Неважно, я бы украл наречённую и запер на чужбине, пока мы не нашли общий язык. Пока она не согласилась выслушать и понять, тогда бы я предоставил ей свободу.
Кто знает, может, если бы нам не пришлось враждовать, мы бы неплохо поладили? Дракону никто не нужен в одиночестве, но я всегда был неправильным.
Слишком мягким для зверя и не очень добрым для человека.
Я бы дарил Ниаре Древние камни, и они развлекали госпожу, рассказывая свои истории. И истории тех, кого погубили.
Мы бы летали под звёздами туда, где не бывало даже птиц, я хотел показать ей мрачное звездное небо и дать послушать тишину, наступающую с рассветом, когда звёзды засыпают, а мир становится чуточку чище, чем день назад.
Отчего-то мне вдруг показалось, что Ниара способна понять песни Драконов и полюбить их настолько, чтобы захотела остаться с певцом. Навсегда.
— Она сделает из тебя ручную ящерицу и отрубит хвост! — Оливия по привычке плюнула ядом в спину, но я не обернулся.
— У меня вырастет новый, дорогая!
Так нежданно мы перешли на «ты», хотя я предпочёл бы и дальше держать дистанцию, но если уж залез деве под юбку, придётся позволять и ей некие вольности.
Встряхнуться и взлететь бы туда, где никто из змей не достанет, да пока не время.
Наверное, и тогда Оливия попытается схватиться за мой хвост, не боясь поранить лилейные руки, и будет продолжать карабкаться вверх, пока не придушит. Впрочем, она мне нужна, всё ещё нужна, и за это я был ей благодарен. Не каждая молодая дева пожертвует годами жизни ради дяди, коему осталось немного.
— Он воспитал меня, — так говорила она и поджимала губы, а выражение лица становилось таким несчастным, будто Оливия однажды попала под благотворительность и теперь не понимала, как ей за неё расплатиться. Что бы ни сделала, чем бы не пожертвовала, ненасытному благодетелю всего будет мало.
— А если так, — внезапно я вернулся, уже одетый и готовый отправиться туда, где в несчастном и гордом одиночестве томилась моя принцесса. — Я помогу вам с наследством.
— Мой дядя, слава Богам, не при смерти, — медленно произнесла она, глядя поверх моего плеча в окно. Сказала всё монотонным голосом, будто и не своим вовсе. Такой рассеянной я Оливию ещё не видел, кажется, она даже заплакать готова и не от злости, а от страха.
— И дядю оставлю в живых, — прибавил я, подойдя ближе. Отложил котелок и трость, взял Оливию за плечи и развернул к тусклому свету, падающему из окна. День сегодня выдался пасмурным, после моего «тумана» город посерел, будто бы из него высосали все краски.
Она перевела на меня взгляд, такой кроткий, что мне даже не поверилось: та ли это Оливия, с которой я приехал, из которой высасывал года по её же просьбе, но вскоре в синих, как васильки, глазах появилось тёмное пятно, будто тень. Оливия пришла в себя, а та, другая, жившая внутри, сжалась в клубок и спряталась.
— И женитесь на мне? — спросила она неуверенным тоном.
— Если поможешь.
Она кивнула и продолжала смотреть. Я отступил и забрал со стола трость и котелок.
— Не мешай теперь, поняла?
Снова кивнула. Поняла, разумеется. И по глазам видел: будет ждать, как и её болезнь, притаившаяся внутри, только лекарства от неё не было. Нигде: ни на земле, ни на небе.
А если бы было? Захотел бы я излечить Оливию? Признаться, вряд ли. Я раненый Дракон, а в боли и в гневе любой зверь жестокосерден.
Я думал об этом всю дорогу, пока экипаж медленно катил по улицам, на которые опускался вечер, к ювелирной лавке.
Время раннее, лавки ещё открыты, работники по привычке суетятся, чтобы поспеть к кофе за ужином, а после него жителям захочется пройтись вдоль освещённых витрин, а они как большие лампы, привлекают мотыльков, готовых тратить, чтобы пустить пыль в глаз.
Древнее время вечерней жатвы, обмена души на блестящие подношения, как говорили задолго до прихода в Сангратос Драконов.
И мне предстояло поучаствовать во всём этом.
