Одолев рвущийся наружу ветер и навалившись на створку всем телом, Эгвейн захлопнула дверь, потом направила Силу. Камни вокруг дверного проема задрожали и растрескались, плотнее обжимая дверную раму. Такая помеха надолго преследователей не удержит, но все, что хоть на минуту замедлит погоню, стоит сделать. Лишние минуты могут означать для нее жизнь. Собрав все свои силы, Эгвейн заставила себя пуститься бегом. Бег был шатким, но все-таки она бежала.
Она решила, что ей надо раздобыть какую-никакую одежду. Женщина одетая выглядит авторитетней, чем женщина в обнаженном виде, а сейчас Эгвейн необходима была любая малость, которая прибавит ей власти. В первую очередь они бросятся искать ее в занимаемых ею покоях, это понятно, но именно в своем кабинете она держала запасное платье и туфли – и там же хранился еще один палантин, – к тому же находился ее кабинет совсем недалеко.
Пустота коридоров, по которым бежала Эгвейн, действовала угнетающе. Пусть в Белой Башне обитало не так много народа, как раньше, но обычно кто-то все-таки попадался на глаза. Однако сейчас единственным звуком, что раздавался в коридорах, было негромкое шлепанье по плиткам пола ее босых ног.
Эгвейн пронеслась через приемную перед своим кабинетом и влетела во внутреннюю комнату, где наконец-то обнаружилась хоть одна живая душа. Прямо на полу, уронив голову на руки, сидела Белдейн. Ее сотрясали рыдания.
Эгвейн остановилась, с подозрением глядя на Белдейн. А та подняла голову и посмотрела на Эгвейн покрасневшими глазами. Сияние саидар хранительницу летописей не окружало, но Эгвейн бдительности не теряла и все равно оставалась настороже. И уверенной в себе. Свечения вокруг себя Эгвейн, разумеется, видеть не могла, однако силы – Единой Силы, – что наполняла ее, было достаточно. Тем более если присовокупить сюда ее секрет.
Белдейн отерла ладонью заплаканное лицо:
– Мне пришлось. Вы должны меня понять. Я была вынуждена. Они… они… – Тут она глубоко, с прерывистым всхлипом вздохнула; а потом из нее полилось потоком: – Три ночи тому назад они схватили меня, сонную, и усмирили. – Тут ее голос едва не сорвался на крик. – Они меня
– О Свет! – выдохнула Эгвейн. От потрясения ее уберегла упоенность напором саидар. – Да поможет тебе Свет и утешит тебя, дочь моя. Почему ты мне не сказала? Я бы… – Слова повисли в воздухе, и Эгвейн умолкла, сама сознавая, что ничем она помочь не смогла бы.
– И что бы вы сделали? Что? Да ничего! Вы бессильны перед этим. А они сказали, что смогут вернуть мне способности с помощью могущества… могущества Темного. – Белдейн крепко зажмурила глаза, из-под век выкатились слезы. – Они изувечили меня, мать, они меня заставляли… О-о, Свет, как они меня мучили! Элайда пообещала, что они вновь сделают меня цельной, вновь способной направлять, если только я стану повиноваться. Вот почему мне… Мне пришлось!
– Значит, Элайда
Белдейн вся сжалась, съежилась, обратив свой потускневший, унылый взор будто бы внутрь себя. Губы у нее мелко подрагивали. Наконец она собралась с духом и выдавила:
– На Двор отступников, мать. Его увели на Двор отступников.
Дрожь охватила Эгвейн. Дрожь страха. Дрожь ярости. Элайда ни часу не стала ждать. Двор отступников использовался лишь для трех целей: для казней, для усмирения Айз Седай или же для укрощения мужчины, способного направлять Силу. Но и то, и другое, и третье требовало личного указа Престола Амерлин. «Так кто же тогда носит сейчас палантин?» Кто же, как не Элайда, уж в этом Эгвейн была уверена. «Но как ей удалось так быстро заставить их принять свою власть, ведь меня еще не судили и приговор мне не вынесен? Не бывать другой Амерлин, пока меня не лишили палантина и жезла. И они убедятся, что ничего у них так просто не выйдет. Свет! Ранд!»
Эгвейн направилась к двери.
– Что вы сможете сделать, мать? – рыдала Белдейн. – Что?
Было неясно, имела в виду Белдейн Ранда или же себя.
– Куда больше, чем кто-то предполагает, – сказала Эгвейн. – Белдейн, я никогда не держала в руках Клятвенного жезла.
И под всхлипы Белдейн она вышла из комнаты.
