Джарре заломила руки. Но она хорошо знала своего любимого. В Лимбеке было столько упрямства, что, если уж он упрется, вся Кикси-винси его не перетянет. Она знала, что бороться с этим можно только одним способом: действовать быстро, не давая ему времени опомниться, но на этот раз эта тактика не сработала.
— Ну ладно, — вздохнула она и принялась объяснять, то и дело оглядываясь на входную дверь:
— Народу было очень много. Больше, чем мы думали.
— Так это же чудесно!..
— Не перебивай. Некогда. Они меня слушали — ах, Лимбек, это было так здорово! — Джарре забыла, что им надо торопиться, глаза у нее загорелись. — Все равно что поджечь селитру. Они вспыхнули — и взорвались!
— Взорвались? — обеспокоился Лимбек. — Дорогая, мы же вовсе не хотели, чтобы они взрывались!
— Это ты не хотел! — фыркнула Джарре. — Но теперь уже поздно. Пламя разгорелось, и мы должны управлять им, а не тушить его.
Она стиснула кулак и выпятила подбородок.
— Мы напали на Кикси-винси!
— Как?! — возопил Лимбек. И рухнул на стул, подавленный и потрясенный этой вестью.
— Да, мы напали на нее и сломали. И, по-моему, насовсем. — Джарре тряхнула гривой коротко подстриженных кудрявых волос. — Копари и кое-кто из жирцов хотели схватить нас, но все наши разбежались. Поэтому сейчас копари придут сюда за тобой. И я пришла, чтобы увести тебя. Слышишь?
За дверью послышались хриплые крики, в дверь застучали.
— Они уже здесь! Скорее! Они, наверно, не знают о задней двери!
— Они пришли, чтобы отвести меня в темницу? — задумчиво спросил Лимбек.
Джарре не понравилось выражение его лица. Она попыталась поднять его на ноги.
— Да-да. Идем же!
— Меня будут допрашивать? — рассуждал Лимбек. — Может быть, даже перед самим верховным головарем…
— Лимбек, о чем ты?
Впрочем, спрашивать было незачем. Джарре и так прекрасно знала, о чем он думает.
— За нанесение ущерба Кикси-винси полагается смерть!
Лимбек отмел этот довод в сторону как возражение незначащее. Крики за дверью стали громче и настойчивей. Кто-то требовал принести рубилку.
— Дорогая, — сказал Лимбек, и лицо его озарилось почти божественным сиянием, — я наконец-то смогу предстать перед аудиторией, внимания которой я добивался всю свою жизнь! Какая блестящая возможность! Ты только подумай, я смогу изложить наши требования верховному головарю и всему Совету кланов! Сотни слушателей! Новопевцы, говорильник…
Деревянная дверь треснула под ударом рубилки. Джарре побледнела.
— Лимбек! Сейчас нет времени разыгрывать мученика! Идем, пожалуйста!
Рубилку подергали, вытащили из щели и снова рубанули.
— Нет, дорогая, — сказал Лимбек, целуя ее в лоб. — Иди одна. Я остаюсь. Я так решил.
— Ну, тогда и я останусь! — отчаянно выпалила Джарре, обвив руками его шею.
Рубилка проломила дверь, и по комнате разлетелись щепки.
— Нет-нет! — замотал головой Лимбек. — Ты должна продолжать наше дело, когда меня не станет! Когда мои слова и мой пример воспламенят служителей, ты должна быть здесь, чтобы стать вождем восстания!
Джарре заколебалась:
— Лимбек, ты уверен?
— Да, дорогая.
— Хорошо, я уйду. Но мы спасем тебя! — Она бросилась к черному ходу, но не удержалась и оглянулась в последний раз. — Будь осторожен! — сказала она умоляюще.
— Хорошо, дорогая. А теперь беги! Кыш! — И Лимбек махнул рукой.
Джарре послала ему воздушный поцелуй и выбежала через черный ход как раз в ту минуту, когда копари наконец прорубили входную дверь.
— Мы ищем некоего Лимбека Болтокрута, — сказал копарь, чей важный вид был слегка подпорчен тем, что борода у него была полна щепок.
— Вы его нашли! — с достоинством ответствовал Лимбек. Он протянул руки и продолжал:
— Я борюсь за счастье своего народа и готов вынести ради него любые муки и унижения! Ведите меня в вашу грязную, вонючую, кровавую темницу, кишащую крысами!
— Вонючую? Сам ты вонючий! — обиделся копарь. — Да будет тебе известно, что мы там каждый день убираемся! И крыс там нет уже кругов двадцать, верно, Фред? — обратился он к своему товарищу, который, пыхтя, протискивался через щель в двери. — С тех пор, как мы завели кошку. Крови там, конечно, было: вчера вечером Дуркин Гайкокрут явился с разбитой губой, повздоривши с супругой. Но мы все отмыли! Так что нечего оскорблять нашу темницу!
— Я… я ужасно извиняюсь, — пробормотал Лимбек, смущенный донельзя. — Я не знал…
— Ладно, пошли, — сказал копарь. — Да чего ты мне все руки в лицо тычешь!
— Я думал, вы меня закуете в кандалы… Свяжете по рукам и ногам…
— Да? А как ты тогда пойдешь? Что, тащить тебя прикажешь? — фыркнул копарь. — Вот было бы зрелище! А ведь ты, голубчик, не перышко! Убери руки. Есть у нас одна пара наручников, кругов тридцать назад завели, но мы их с собой не взяли. Мы иногда надеваем их на юнцов, которые шибко разбушуются. А то еще, бывает, родители их одалживают, чтобы припугнуть своих сорванцов.
Лимбеку самому неоднократно угрожали этими наручниками в дни его беспокойной юности. Он окончательно пал духом.
— Вот и еще одна юношеская иллюзия развеялась, как сон, — грустно сказал он себе, направляясь в прозаическую тюрьму, охраняемую бдительной кошкой.
