– Так… младенчик-то все. Много ль ему надо? Похоронили его тут же. А Зои в Тампеску отправили, Ник вертолет вызвал. И там, почитай, мало что больницу не прикупил, да только и деньги не все могут.
– Она ничего не сказала?
– Так… чтоб могла говорить, так сказала б. А то ж бревно бревном. Другой кто давно бы уже родителям отправил. А Ник, он ведь Эшби, – это миссис Гольстром произнесла с немалой гордостью, будто бы имелась некая тайная заслуга в том, чтоб быть Эшби. – Как выписали, так сиделок нанял. Привез из Тампески, они теперь при доме живут неотлучно, по сменам работают. Сколько им платит? Немало, видать… матушка Зои за ними приглядывает. Теперь. Сперва-то дочку себе забрать все хотела, да поняла, что не вытянет. Ее ж там и кормить с ложечки, и ворочать, и эти… как его… массажи, вот. А еще Ник ее то и дело возит – то в Тампеску, то еще куда… вроде как санатории.
Интересно.
И странно? Или нет? Томас отвернулся к стене, по которой медленно полз таракан. Крупный, черный, с длинными усами, он замер ненадолго, чтобы исчезнуть в ближайшей щели. Надо думать, был он не единственным постояльцем мотеля.
– Так что… вот оно как…
А с Ником встретиться определенно надо. Если он нашел машину, то… может, что-то видел?
Или нашел, поскольку точно знал, что искать?
В окнах дома горел свет.
Я выбралась из машины. А нож сам собой скользнул в руку, впрочем, тотчас исчез в рукаве: не заметить розовый «купер» матушки было невозможно.
Интересно, какого черта…
Пахло свежим хлебом.
– Дорогая, – матушка поправила цветастое покрывало, – ты слишком много работаешь.
– Привет.
– Добрый вечер, – она разглаживала несуществующие складочки и выглядела до отвращения заботливой. – Иди мой руки, давно пора ужинать. Я взяла на себя труд заехать…
Руки я мыла, пытаясь понять, что же ей на самом деле надо.
А ведь надо, иначе не пришла бы.
И эта уборка… я бы и сама справилась. Когда-нибудь. Паутина в углах, если подумать, мне вовсе не мешала.
– …Я слышала, тебя повысили?
– Да.
– Садись, – она подала миску с горячей кашей и хлеб.
А я… я взяла.
И почему-то подумалось, что так она встречала отца, когда тот еще работал. А после подавала еду Вихо. Мое же место было на кухне.
Матушка устроилась напротив, подперев щеку ладонью. И узкие глаза ее стали еще уже, а на губах застыла улыбка.
– Что тебе нужно? – я едва не подавилась этой треклятой кашей.
– Дорогая?
– Не стоит, мама. Ты… сколько лет ты сюда не заглядывала? И не заглядывала бы еще столько же, если бы не нужда. Вот мне и интересно, что тебе на самом деле понадобилось? Настолько, что ты… – я сунула ложку каши в рот и заставила себя проглотить ее. – Мы никогда не были особо близки.
– Потому что ты этого не желала.
Она встала и вышла, чтобы вернуться с высоким стаканом и молочником. Чистым, мать его, молочником.
– Ты всегда отличалась неженским упрямством. И нежеланием понимать, какая роль отведена нам Господом…
– И это тоже не стоит. – Молоко я любила.
Вот такое, чтобы холодное, просто ледяное. И в высоком стакане, и с хлебом, а тот солью посыпать густо-густо.
– Мне сказали, что ты гуляла с этим… наглецом, – мягкий упрек.
И матушка присаживается.
В своем костюме фиалкового цвета она смотрится чуждо. Такой женщине не место в полузаброшенной хижине на краю полузабытого города.
– Нельзя?
– Разве тебе что-то запретишь?
Наверное, нет.
Или да? Может, я стала чуть взрослее и чуть умнее? Может, я бы прислушалась к совету, если бы кто-нибудь удосужился его дать.
– Но меня интересует, о чем вы говорили?
– О драконах.
– И только?
– И только.
– А…
– Он не из болтливых.
– Или ты не проявила должного усердия, – вот теперь матушка поджала губы. – В тебе никогда недоставало деликатности.
Это да, чистая правда. Деликатности во мне было не больше, чем изящества в старом седле Дерри.
– А почему ты отказалась давать кровь?
Матушка пожала плечами. Отвечать не будет.
– Ты ведь дала?
– Да.
– Им этого хватит.
Хватит. Наверное. То есть Томас уверен, что хватит.
– Результат будет через пару дней.
Кивок.
– Но мы ведь знаем, что это он? – я смотрела на матушку, а та отвернулась, зацепившись взглядом за лоскут паутины. И как он уцелел при внезапной этой уборке? Почему уцелел? И теперь она разглядывала этот несчастный серый лоскут, будто в нем сосредоточилось все зло этого мира.
– Мы ничего не знаем, Уна, – матушка поднялась.
Стук ее каблуков отдавался в моей голове, порождая ноющую боль. Изящные пальчики обхватили рукоять метлы.
– И мы ни в чем не можем быть уверены…
Она смахнула несчастный клок.
– Но я буду несказанно благодарна тебе, если ты проявишь немного… простого женского внимания. А заодно узнаешь, что именно они ищут.
Матушка обошла стол и, наклонившись, коснулась губами моей щеки.
– Зачем?
– Затем, что память иногда лжет. А прошлому следует остаться в прошлом. Но ты кушай, дорогая. Ты совсем похудела, а женщине нужны формы…
Метла отправилась в угол.
А матушка вытерла пальцы батистовым платком:
– Может, ко мне переедешь?
Я покачала головой. Во-первых, мы точно не уживемся. А во-вторых… во-вторых, как бросить дом? И двести пятьдесят тысяч долларов?
