— Я часто замечал, — сказал брат Вилибальд, — что женщины становятся более сговорчивыми после того, как родят первых трех или четырех детей. Я слышал от женатых людей, что, если бы Господь устроил все иначе, то супружеская жизнь сделалась бы нестерпимой.
Орм и епископ согласились с этим замечанием. Затем они услышали приближающиеся шаги, и вошла Ильва. В епископских покоях было темно, ибо еще не зажгли светильники, но она сразу же узнала Орма и с криком бросилась к нему. Но епископ, несмотря на свои годы, проворно вскочил на ноги и встал между ними, широко расставив руки.
— Нет, нет! — настойчиво вскричал он. — Во имя Господа, успокойся, дорогое дитя! Не раскрывай непристойных объятий пред священниками и под святыми сводами аббатства! Кроме того, он еще по крещен. Ты забыла об этом?
Ильва попыталась оттолкнуть епископа в сторону, но он мужественно не отступил ни на шаг, и ему на подмогу устремился брат Вилибальд и схватил ее за руку. Она прекратила сопротивляться и счастливо улыбнулась Орму из-за плеча епископа.
— Орм! — промолвила она. — Я видела корабли, идущие на веслах по реке, и знала, что на них плывут люди из Дании. Затем я заметила рыжую бороду одного из них, стоявшего рядом с кормчим, и принялась плакать, ибо он был похож на тебя, а я была тогда уверена, что это не можешь быть ты. А старуха не отпустила меня посмотреть поближе.
Она опустила голову на плечо епископу и содрогнулась от рыданий. Орм подошел к ней и погладил по волосам, но он не знал, что сказать, ибо мало чего понимал в женских слезах.
— Я поколочу старуху, если ты хочешь, — сказал он. — Только обещай мне, что ты не будешь печалиться.
Епископ пытался оттеснить его и убедить Ильву сесть, говоря ей ласковые слова.
— Мое бедное дитя, — сказал он, — не плачь. Ты была одинока в чужой стране, среди незнакомых людей, но Господь добр к тебе. Сядь на скамью и выпей горячего вина с медом. Брат Вилибальд пойдет и приготовит его для тебя, и там будет много-много меду. И ты попробуешь орехи из южных стран, которые называются миндаль, их мне подарил мой добрый брат аббат. Ты сможешь съесть их столько, сколько захочешь.
Ильва села, закрыла лицо руками и закатилась громким и задорным хохотом.
— Старик — больший глупец, чем ты, Орм, — сказала она, — хотя он лучший из божьих людей, которых я встречала. Он полагает, что я несчастлива и что он сможет меня утешить орехами. Но даже в Царствии небесном не так много людей, у которых столько радости, сколько у меня сейчас.
Были внесены восковые свечи, и появился брат Вилибальд с подогретым вином. Он вылил его в чашу из зеленого стекла и объявил, что вино должно быть выпито немедленно, ибо это напиток, чьи достоинства невозможно переоценить. И никто не осмелился возразить ему.
Орм сказал:
Зрю зарю свечей
на чаше, доброту
людей и Божью,
но прекрасней
очи девы,
слезы счастья
мне милей.
— Это, — добавил он, — первые стихи, которые сошли с моих уст за долгое время.
— Будь я скальдом, — сказала Ильва, — я бы тоже сложила вису об этом, но я не умею. Мне это хорошо известно, ибо, когда настоятельница назначила мне провести три дня в посте и молитве, я всё это время пыталась сложить хулительные стихи о ней. Но у меня не получилось, хотя отец пробовал иногда обучить меня этому ремеслу, когда был в веселом расположении духа. Сам он не умел сложить вису, но знал, как это должно быть сделано. И это было самой худшей частью моего наказания, ибо я не могла придумать ни одной висы против этой старухи, которая засадила меня туда. Но теперь, после всего, я не буду больше ей подчиняться.
— Не будешь, — подтвердил Орм.
Ему хотелось многое услышать от нее. Епископ и Ильва поведали о том, что происходило во время их последнего пребывания в Дании, и об их бегстве от короля Свейна.
— Но в одном я тебе должна признаться, — сказала Ильва. — Когда Свейн настигал нас и я не знала, удастся ли нам спастись, я спрятала ожерелье. Ибо прежде всего я хотела, чтобы оно не попало никому в руки. И я не смогла взять его обратно до того, как мы сели на корабль. Я знаю, что эта весть огорчит тебя, Орм, но я ничего не смогла сделать.
— Я предпочитаю обладать тобой без ожерелья, нежели ожерельем без тебя. Но это царское украшение, и боюсь, что ты будешь переживать его утрату больше, чем я. Где же ты его спрятала?
