Занимался рассвет. Солнце показалось над маслянистой поверхностью воды, его лучи казались покрытыми той же радужной пленкой, которая придавала зеленоватый оттенок его золотому свету. В воздухе, горячем и душном, витал странный запах.
Золотая Луна поднялась с колен. Мускулы ее одеревенели и ныли от неудобной позы, но быстрыми движениями она оживила их и сделала вновь гибкими. Затем достала из шкафа накидку, теплую и тяжелую, несмотря на то что день обещал быть жарким.
Распахнув дверь, она столкнулась лицом к лицу с Палином, как раз поднимавшим руку, чтобы постучать.
— Госпожа Первая Наставница, — обратился он к ней, — мы все обеспокоены...
Мертвые вились вокруг него. Они тянули его за рукава одежд, их губы жадно прижимались к его изувеченным пальцам, их руки пытались стащить с него магический перстень, но их завывания и жалобные стоны показывали, что им это не удается.
— Что случилось? — прервал он себя, напуганный странным выражением ее лица. — Что такое, госпожа? Почему вы на меня так смотрите?
Она оттолкнула его с такой силой, что он ударился о стену, и, подхватив подол платья, сбежала вниз по лестнице. Она очутилась в зале, заполненном преподавателями и студентами. Кое-кто из них окликнул ее, некоторые побежали вслед. Стражники застыли в недоумении, беспомощно провожая ее глазами. Она бежала, не обращая ни на кого из них внимания, мимо хрустальных зданий, мимо садов и фонтанов, мимо зеленого лабиринта и серебряной лестницы, мимо рыцарей и стражников, посетителей и учеников, мимо мертвецов. Она бежала к гавани. Она бежала к гладкому, спокойному океану...
Тас и гном составляли карту лабиринта — и в этот раз, впервые в долгой и злополучной ее истории, дело продвигалось успешно.
— Уже скоро, как ты думаешь? — спросил у гнома изнывавший от нетерпения Тас. — А то моя левая нога совсем онемела.
— Стой тихо! — приказал гном. — Не двигайся. Я уже почти закончил. Черт побери этот ветер! — раздраженно добавил он. — Хоть бы он прекратился, что ли. Все время сдувает карту.
Тассельхоф подчинился приказанию, хотя не двигаться ему было очень трудно. Он стоял на одной из тропинок в самом центре лабиринта, балансируя на левой ноге. Правая была самым неудобным образом задрана вверх и привязана к ветке изгороди ниткой из его собственного правого носка. Этот шерстяной носок уже сильно уменьшился в размерах, потому что, распускаясь, он прокладывал нитяную дорожку по всей длине лабиринта.
План гнома использовать носки оказался совершенно гениальной научной догадкой, правда, Конундрум сокрушался насчет того факта, что, хотя ему и удалось наконец достичь успеха, он не сумел применить кнопок, шестеренок, шкивов, шпинделей или колесиков, которые всегда являются таким утешением для существа с научным складом ума.
Тот факт, что чудесный механизм, посредством которого была достигнута Цель Всей Жизни, назывался «носки обыкновенные, стопроцентная шерсть», был ужасным ударом для Конундрума. Он провел всю ночь в размышлениях, как бы добавить к этому что-нибудь паровое или механическое, но набрел лишь на одну мысль — создать снегоступы, которые бы не только очень быстро двигались, но и обогревали бы ноги. Но все это не имело отношения к Цели Всей Жизни.
В конце концов он был вынужден вернуться к своему простому первоначальному плану. В крайнем случае он всегда мог украсить чем-нибудь свое изобретение на последнем этапе. Они приступили к работе ранним утром, еще до рассвета. Конундрум поставил Тассельхофа у входа в лабиринт, привязал один конец ниточки носка к ветке и пустил кендера в лабиринт. Носок, аккуратненько распускаясь, оставлял за собой дорожку кремового цвета. Стоило Тасу избрать неверное направление и оказаться в тупике, как он поворачивал обратно, сматывал нитку в клубочек и шел дальше по лабиринту, пока не набредал на правильный поворот тропинки. Едва он там оказывался, как Конундрум падал плашмя на живот и принимался наносить пройденный кендером маршрут на карту.
Постепенно они достигли середины лабиринта; так далеко гному еще ни разу не удавалось добраться. Пока чулочно-носочное изделие кендера обеспечивало их путеводной нитью, гном был уверен, что одолеет весь лабиринт и завершит день созданием полной его карты.
Что же касается Тассельхофа, то он не испытывал и половины того счастья, которое охватывает стоящего на пороге великого научного открытия. Каждый раз, запуская руку в карман, он натыкался на холодные грани магического устройства. Он был более чем уверен, что оно назло ему оказывается в тех местах и кармашках, где, как он точно знал, его не было еще пять минут назад. Куда бы он ни совал руку, она непременно находила устройство для перемещения во времени.
И всякий раз, когда оно кололо и тыкало его руку, гном вспоминал костлявый палец Фисбена, который колол и тыкал его в спину и грозил, напоминая о данном Тасом обещании не «лоботрясничать».
