Драматургия ГДР полностью

Ф р а у  Ф л и н ц (еще громче). Господин Нойман — эксплуататор и живодер. Он ничего не производит, кроме прибавочной стоимости. А все, что у него есть, он наворовал.

Г а м п е. Да тише вы! На нас набросится весь округ.

Ф р а у  Ф л и н ц. Вот вам. Тоже мне, коммунисты. По вас заметно. А еще называетесь СЕПГ и рассуждаете об охране труда. Вроде бы это вполне разумно, а люди про себя думают: глянь-ка, они и сами понимают, что их коммунизм у нас не пройдет. Тут-то человек и попадается. Не успеешь оглянуться, как сам начинаешь кричать: господин Нойман классовый враг, у него нужно все отобрать.

Р а б о ч и й. Ну-ну-ну…

В а й л е р. Если мы говорим об охране труда, то имеем в виду именно ее. Зачем нам что-то там отбирать, хотя бы и у фабриканта.

Ф р а у  Ф л и н ц. Потому что так записано здесь. И вообще скромность мы оставим богатым, коммунизм такой скромности не признает. Вы же сами говорили это в сорок пятом, когда мы только сюда приехали.

В а й л е р. Но совсем в другой связи.

Ф р а у  Ф л и н ц. Да, тогда вы меня еще назвали малахольной пустомелей.

В а й л е р. Слава богу!

Ф р а у  Ф л и н ц. И представьте, малахольная хочет знать, почему господин Нойман — классовый враг?

В а й л е р. Вы еще скажите: «Наш добрый господин Нойман. Он дал мне комнату. По доброй воле. Моих сыновей он назначил старшими рабочими. Тоже по доброй воле. И вообще он — великолепный человек». Ну же, я прямо жду не дождусь.

Ф р а у  Ф л и н ц. И не подумаю. Я верю господину Марксу. Я хочу наконец видеть классового врага.

В а й л е р (после очень долгой паузы). Хотите навязать нам свою политику. Не выйдет.

Ф р а у  Ф л и н ц. Мне это ни к чему. Я свою политику делаю сама. Зря, что ли, к моим сыновьям такое доверие у всех на фабрике? Завтра же, ровно в семь, я их пришлю сюда. Каждый из них возьмет карандаш и бумагу и обойдет всю фабрику. Сначала первую, потом вторую, филиал, склад. Всех подряд будет спрашивать, что они думают про господина Ноймана — классовый он враг или нет? Он желает знать. Причем точно. Все будет записано и потом вывешено. Здесь, на стене. А когда в десять часов господин Нойман появится в конторе, всем будет ясно, что он за человек. (Уходит, рабочие за ней.)

В а й л е р. Малахольная пустомеля.

Г а м п е. Этого нельзя допустить. Она и впрямь устроит этот опрос. Что тогда скажет партия?

Р а у п а х (подходя). Народный контроль.

Р а б о ч и й. А если господин Нойман действительно таков, как она говорит?

В а й л е р. Для партии было бы тяжелым ударом, если господин Маркс ошибся.

Перед домом Ноймана. Г а м п е  дописывает последние буквы на вывеске: «Народное предприятие».

Г а м п е (кричит по направлению окон комнаты Флинц). Флинц!

Ф р а у  Ф л и н ц  выглядывает из окна.

Это твоих рук дело! Знаешь, кто будет директором? Вайлер.

Ф р а у  Ф л и н ц  захлопывает окно и опускает жалюзи.

Нойман уже в Ганновере. Анну-плаксу он забрал с собой — это единственное, чем он не спекулировал. Слушай, о тебе написано в газетах. С портретом.

На всех окнах опускаются жалюзи. Гампе отставляет лестницу.

Открывается дверь, выходит  ф р а у  Ф л и н ц  с  с ы н о в ь я м и. Они впрягаются в повозку, нагруженную вещами. Семейство готово отправиться в путь.

Ф р а н т и ш е к. Мать, я останусь.

Фрау Флинц молча смотрит на него, потом снимает с повозки чемодан и ставит его у ног Франтишека. Ф р а н т и ш е к  уходит на фабрику. Повозка трогается с места.

Г а м п е (ошеломлен). Что вы делаете? Куда собрались?

Ф р а у  Ф л и н ц. Туда, где вы оставите меня в покое с вашей политикой.

Повозка продолжает свой путь. С фабрики доносится песня: