Та же. — Патрик и за ним Людовико.Патрик (за сценой)О, Господи!ЛеогариоКакой печальный голос!ЦарьЧто там такое?КапитанСпасся вплавь один.ЛесбияИ захотел спасти еще другого,Меж тем как тот в волнах уж погибал.ПолонияНесчастный странник, брошенный судьбоюВ края чужие, — голос мой услышь!Я говорю, чтобы тебя ободрить,Сюда, сюда!(Входят Патрик и Людовико, держа друг друга в объятиях.)ПатрикГосподь мне да поможет!ЛюдовикоМне — дьявол!ЛесбияЖаль глядеть на них.ЦарьНе мне.Я жалости не знаю.ПатрикУмоляю,Во имя Бога, сжальтесь. Если дажеРассказ о горе трогает сердца,Не думаю, чтоб кто-нибудь нашелсяТакой жестокосердый, что при видеНесчастного не тронется.ЛюдовикоА мне —Не надо милосердья. Не прошу яО жалости ни Бога, ни людей.ЦарьСкажите, кто вы, чтобы мы узнали,Какое милосердье оказать вам,Какое быть должно гостеприимство.И чтоб узнали вы, с кем говорите,Я имя назову свое сперва,Чтоб, говоря со мной, вы оказалиМоей особе должное почтенье.Меня зовут Эгерио, я царь,Владыка царства малого; его яСчитаю малым, раз оно мое,И до тех пор в себя я не поверю,Пока не станет целый мир моим.И я одет не в царскую одежду,На мне одежда варвара, я — зверь,И пусть для всех кажуся диким зверем.Имен богов не знаю я; не верюНи в одного; их нет здесь между нами,Мы никому не молимся, не верим;Мы верим лишь в рождение и смерть.Теперь, мое величие узнавши.Узнав, кто я, скажите мне, кто вы?ПатрикМеня зовут Патрик. Моя отчизна —Ирландия, ее другое имя —Гиберния; родимое селеньеМое зовется Токсом, и едва лиТы слышать мог о нем когда-нибудь,Незнатное и бедное селенье.Меж севером и западом оноЮтится на горе, и всюду снизуШумит свирепо море, замыкаяВ тюрьму тот горный остров[69], что зоветсяДля вечной славы Островом Святых:Столь многие, о, властный повелитель,Как мученики, кончили там жизнь,Ревнителями веры выступая,В чем есть предел для совершенства верных.Родители мои — ирландский рыцарьИ верная сопутннца его.Одна из благородных дам французских.Они не только эту жизнь мне дали,Но благородства высшего другую,Рассвет первоначальных лет моих:Свет веры н правдивое ученьеХриста, — тот храм, в который нас ведутВрата небес, крещение святое,Из таинств церкви первое. ОтдавСупружеству ту дань, что служит общейДля всех, кто в узы брака заключен,Родители мои, из благочестьяПокинув мир, вступили в монастырь,В две разные обители замкнулись,Где жили в целомудрии, покаПоследней грани жизнь их не коснулась.Тогда, тысячекратно показав,Как сильно правоверное их рвенье,Они душою с небом сочетались,А прах телесный предали земле.Пять лет, как сирота, я оставалсяНа попеченьи женщины святой,Пять раз двенадцать знаков зодиакаВ единой сфере солнцем озарились,Как Бог взыскал меня своим вниманьем,Во мне явив могущество свое:Всегда своим орудьем избираетОн существа смиренные, дабыВеличие свое с сделать явнымИ чтоб Ему здесь в мире надлежалаЛишь одному божественная слава.И вот однажды, — Небо призываюВ свидетели, не суетная гордость,А только ревность веры побуждаетМеня повествовать о сих делах,Не мной, а небесами сотворенных, —Приходит к двери дома моегоОдин слепой, чье имя было Гермас,И говорит: "Сюда я послан Богом,Он повелел, чтоб именем ЕгоТы даровал мне зрение". ПокорноВелению такому повинуясь,Я сотворил над мертвыми глазамиТаинственное знаменье креста, —И вдруг из тьмы они вернулись к свету.В другой же раз, окутавшись, как дымом,Густыми облаками, небесаВступили в распрю с миром, посылаяПотоки снега быстрые в такомНепобедимом множестве, что толькоРастаял он под жгучим светом солнца,Как улицы в каналы превратилИ затопил селение, и сталиДома как бы суда из кирпичей,Как корабли чудесные из камня.Кто видел, чтобы можно было плаватьПо высям гор? и кто по зыби воднойНоситься мог среди лесных вершин?Я сотворил над дикими водамиТаинственное знаменье креста,Замерзшим языком я повелел имВо имя Бога вновь туда вступить,Где прежде им приют был предначертан,И воды, повинуясь, отошли,И в миг один земля сухою стала.О, кто хвалы не вознесет Тебе,Великий Боже! Кто не возжелаетТебя любить и сердцем исповедать!И большее я мог бы рассказать,Но голос мой смирением удержан,Молчат уста, немеет мой язык.Я вырос наконец, не столько склонныйК военным браням, сколько к правде знанья,Священному Писанию и чтеньюЖитий святых, чья школа учит насБлагоговенью, вере, упованьюИ милосердной сладости любви.И вот, — в те дни, как этим я был занят, —Однажды вышел я на берег моря,С кой-кем из сотоварищей моих,Вдруг там, где находились мы у взморья,Пристал корабль какой-то, и с негоТолпой вооруженною сорвалисьКорсары, бич морей, и взяли в пленМеня и всех других! И чтоб добычейНе рисковать, — поднявши паруса,Они, не медля, снова вышли в море.Был капитаном этого суднаФилипс Роки, дерзостный настолько,Что если бы с земли исчезла дерзость,Ее нашли бы в сердце у него.Уж много дней опустошал он мореИ берега Ирландии, повсюдуПроизводя убийства и грабеж.Из всей толпы захваченной меня лишьОставил он в живых: как говорил он,Меня тебе отдать он был намерен,В знак подданства, как твоего раба,О, как бывает горестно обманутВ своих желаньях темный человек,Замыслив что-нибудь помимо Бога.Прямой свидетель этому — Филипо,На дне морском. Не дальше как сегодня,В безветрие, уже в виду земли.Возникшей над спокойной гладью моря, —В одно мгновенье рухнул план его.Встал ветер и завыл в своих глубокихИ впалых недрах, море застонало,На волны — волны быстро взгромоздились.Как горы над горами, и с вершинОбрызгали соленой влагой солнце,Гася его прекрасные огни.Фонарь наш корабельный, вплоть у неба,Качался нам блуждающей кометой.Огнисто дымным выбросном паров,Или звездой, упавшей из оправы.Еще одно мгновенье, и корабльНизринулся в раскрывшиеся бездны,Морского дна коснулся, и распался, —И вкруг него губительные волныВосстали, как надгробный алебастр,Среди кораллов пышных и жемчужин.Не знаю, для чего меня хранитСвятое Провиденье, — бесполезенИ скуден я, но Небо пожелало,И у меня дыхания хватило,Не только для того, чтобы спастись,Но снова встал лицом к лицу со смертью,Спасая жизнь того, кто пред тобою,Бесстрашного и юного. К немуМеня влечет неведомая тайнаИ думаю, когда-нибудь воздастОн мне сторицей этот долг. А нынеМы, спасшись оба милостию Бога,Теперь стоим пред вами, как рабы,В несчастий своем, быть может в счастья,Мы ждем, чтоб вы смягчились нашей долен,Чтоб в вас возникла жалость к нашим мукам,Чтоб наше зло у вас нашло конецЦарьМолчи, молчи, христианин постыдный,Не знаю, что за власть объяла душу;Твои слова она впивает жадно,И, против волн, я тебя боюсь.Перед тобой невольно преклоняюсьМне чудится, что ты тот самый раб.Что мне в моем тревожном сне явился.Выбрасывая пламя изо рта,Стремительные искры выдыхаяИ привлекая силою огняПолонию и Лесбию, как ночьюВлечет костер безмолвных мотыльков.ПатрикТо вещий сон, и пламя изо ртаЕсть истина евангельского света,Который я несу, слова ХристовыЯ буду проповедовать тебеИ твоему народу; через них-тоИ станут христианами отнынеПолония и Лесбия.ЦарьМолчи,Замкни скорей уста свои, позорный,Меня ты оскорбляешь.ЛесбияУспокойся.ПолонияТы за него вступаешься?ЛесбияКонечно.ПолонияПусть лучше он умрет.ЛесбияНехорошо,Чтоб он рукою царской был убит.(В сторону.)Мне жаль его. Я христиан жалею.ПолонияПусть он толкует сны, второй Иосиф[70],Не думай и не бойся, государь.Он думает, что, если в сновиденьиГорели мы, я стану христианкой, —Напрасна, это так же невозможно,Как стать живой вторично после смерти.Забудь свой гнев, хоть он и справедлив,И чтоб развлечься, выслушаем, что намРасскажет о себе второй из них.ЛюдовикоВнимай же, неземная красота.Я так начну мое повествованье.Эгерио, великий царь ирландский,Я Людовико Энио, и тожеХристианин, но только в этом сходство —Меж мною и Патриком, хоть и в этомДруг с другом мы расходимся настолько ж,Как свет и тьма, иль как добро и зло.Но, честь Христовой веры защищая,Тысячекратно отдал бы я жизнь.Так я ценю ее. Клянуся Богом!Клянусь Им, потому что в Бога верю.Тебе не расскажу я никакихДеяний благочестья, ни небесныхЧудес, через меня свершенных Богом,Но целый ряд убийств и злодеяний,Предательство, и низость, и кощунство:Я ряд не только сделать преступленье,Но рад сказать, что я его свершил.Родился я на острове, средь многихИрландских островов. Подозреваю,Что, слитые в губительном влияньи,Все семь планет присутствовали свышеПри горестном рождении моем,Смятенные в своем разнообразьи.Луна послала мне непостоянство,Меркурий дал мне разум: я егоУпотребил во зло, и лучше б былоМне вовсе не иметь его! Венера,В обычном сладострастии своем,Дала мне блеск обманных вожделений;Марс дал жестокость сердца, — и чегоНе могут дать Венера вместе с Марсом?От Солнца получил я, как чертуОбычную во мне, желанье — вечноБыть пышно-расточительным, и вот,Когда нет денег, я краду и граблю.Юпитер дал надменность мне и роскошьПричудливых мечтаний, а СатурнГнев бешенства, и мужество, и душу,Готовую на тысячи измен.Из этих черт возникла цепь их следствий.Отец мой, по причинам, о которыхМолчу из уважения к нему,Был изгнан из Ирландки. Он прибылВ один испанский город, Перпиньян[71];Тогда мне было десять лет, не больше;Когда ж он умер, минуло шестнадцать.Да воспомянет Бог о нем на небе!Я сиротой остался одинокимВо власти снов и прихотей моихИ мчался я в просторе своеволья,Как дикий конь, порвавший повода,В моем беспутстве все я основалНа женщинах и картах: это былиДва полюса мои. Заметь, какие!Невластен все поведать мой язык,Узнай хоть краткий перечень событий.Чтоб обесчестить девушку одну,Я умертвил отца ее и я же,Когда один достойный рыцарь спалС своей женой, убил его в алькове;Я честь его омыл его же кровьюИ превратил постель его в подмосткиЗловещие, где братскою четойПришлись убийство с прелюбодеяньем.Итак отец и муж за честь своюМне заплатили жизнью: и у честиСлучается, что мученики есть.Да воспомянет Бог о них на небе!От кары за убийство убегая,Во Францию я прибыл, где доныне,Как думаю, мои деянья помнят.Меж Францией и Англией тогдаБыла война[72], и я сражался храброПод знаменем Эстефано, в рядахФранцузских; и однажды в жаркой схваткеТак отличился я, что сам корольЗа храбрость дал мне чин знаменоносца.Не стоит говорить тебе о том.Как оправдал его я ожиданья.Я был осыпан знаками отличья.И раз, когда вернулся в Перпиньян,Зашел я в кордегардию и, в картыИграя, из-за вздора я ударилСержанта, капитана умертвилИ ранил трех еще среди игравшихНа крики их толпой сбежались стражи,Я бросился в один соседний храм.Какой-то сыщик стал мне на пороге,И тотчас был убит средь злодеянийИ доброе я дело совершилДа воспомянет Бог о нем на небе!Я выбежал за стены городские,И в чистом поле дали мне приютВ обители священной инокиниИ там в уединении я жилСпокойно, мирно, между тех монахиньОдна была из родственниц моих,Она то и сочла священным долгомВзять на себя такое попеченьеНо сердце у меня, как василиск.Весь этот мед в отраву превратилоОт света благодарности меняШвырнуло к вожделению, и всталоЖелание, — чудовище, чья пища —Все то, что невозможно, — яркий пламень,Что хочет ярче вспыхнуть, если тыЕго задуть захочешь, — раб лукавый.Убийца господина своего, —Желанье, говорю я, в человеке.Что презирая Бога и людей,Чудовищное любит потому лишь.Что вот оно чудовищно, — и ужас,Как самый ужас, любит. Я дерзнул...Но только что до этого дойду яВ своем воспоминаньи, государь.Душой моей смущение владеет,Мой голос умолкает, звук егоПечально замирает на устах,И сердце разрывается на части,Ему как будто душно там в груди,И волосы встают от страха дыбом,Как будто я средь сумрачных теней,И, весь исполнен смутных колебаний,Я рассказать тебе не в силах то,На что хватило мужества, чтоб сделать.Ну, словом, в этом гнусном преступленьяТак много омерзительных сторон,Кощунства, богохульства, что порою(Довольно, если это я скажу!)Я чувствую раскаянье. Однажды,Когда молчанье ночи создавалоНепрочные гробницы сна для смертных;Когда лазурь задернулась покровомИз мрака, этой траурною тканью,Что ветер расстилает по кончинеБлистательного солнца, и кругомНочные птицы пели панихиды,И трепетно в волнах сафира звездыМерцаньем освещали небосвод, —С двоими из друзей своих (на этоДрузья всегда найдутся) я пробралсяЧерез ограду сада в монастырь.Охваченный волнением и страхом,По тени смертной с ужасом ступая,Достиг я кельи (вымолвить боюсь),Достиг я кельи той, где находиласьМонахиня, с которой я был связанСвященной связью кровного родства.Я имени ее не называю.Из уваженья к ней, коль не к себе.Она лишилась чувств, меня увидев,И на землю упала, а с землиТотчас же перешла в мои объятья,И прежде чем опомниться могла,Она была далеко за стенамиОбители, в пустынном, диком месте.Где небо хоть помочь ей и могло,Помочь не захотело. Впрочем — что ж:Все женщины легко прощают, еслиИх убедить, что дикие поступкиЛишь вызваны одной любовью к ним.Поплакала, помучилась, простила,И для беды нашлося утешенье,А так была беда ее громадна,Что ей пришлось увидеть вместе слитымВ одном ее возлюбленном — уродствоГрехов таких, как воровской захват,Насилие, и грязь кровосмешенья,И мрак любодеяния, и изменаПред Богом, как супругом, н кощунство,На двух конях, сынах проворных ветра,К Валенсии помчались мы, и там.Как будто бы жена и муж, предалисьСовместной жизни, полной разногласий,Я быстро прожил все, что только былоВ моем распоряжении. Без денегИ без друзей, надежды не имеяНа что-нибудь другое, я решилсяПрибегнуть к красоте моей жены —Любовницы, как к средству. О, когда быСтыдиться мог поступков я своих,Лишь этого я б одного стыдился!Пустить в продажу честь! Назначить ценуЗа сладость ласк — какая это низостьПоследний грех последнего из подлых!Когда я ей сказал об этом плане,Бесстыдному, она дала согласье,Ничем не выражая удивленья,Но только я ушел, она бежалаИ спряталась в одном монастыре.Там под началом инока святогоОна нашла приют от бурь мирскихИ умерла, раскаяньем сердечнымСвою вину примерно искупив.Да воспомянет Бог о ней на небе!Стал тесен мир для дерзких преступлений,И увидав, что больше нет земли,Которая б меня к себе прияла,На родину вернуться я решил;Казалось мне, что здесь, по меньшей мере,Найду я безопасность от врагов,Найду свое прибежище, Я прибылВ Ирландию и принят ею былКак матерью, но скоро оказаласьОна лихою мачехою. В бухтеПопутного искал я корабля,В засаде там корсары притаились,Их капитаном был Филипо. ОнВзял в плен меня, но после долгой схватки;И эта-то отчаянная храбростьЕго расположила так, что онМеня в живых оставил. Дальше всеТы знаешь сам. Поднялся ветер гневный,Он поднял смуту меж морей и гор,И бездны посмеялись над горами.Разрушил взрыв кристальных стрелометовОсновы всех окрестных городов.И рухнули они, и море билосьПрезрительно о землю, устремляяИз недр своих глубоких жемчугаВ их нежном перламутре, порожденьяСтремительной зари, дохнувшей в пену,Сверканья слез из снега и огня.И наконец, — чтоб времени не тратитьВ одном живописании, — скажу,Что все, кто был тогда застигнут бурей,Отправились поужинать в аду.Я тоже был в числе гостей почетных,И вслед за ними также бы ушел,Когда б Патрик (не знаю почему яБоюсь его, люблю и почитаю)Не выхватил меня из волн морских,В то время как, совсем изнеможенный,В себя впивал я смерть с отравой моряВот все, что я хотел сказать. ТеперьНи жизни, ни пощады не прошу яИ не хочу, чтоб ты моим страданьемСмягчился или тронут был мольбой.Скорее дай мне смерть, чтоб вместе с этимОкончил жизнь свою такой злодей.Который вряд ли может стать хорошимЦарьХоть, Людовико, ты христианин,Я ж христиан всем сердцем ненавижу.Так храбрость я ценю твою, что нынеХочу и на тебе и на ПатрикеОдновременно выказать всю власть.Могу карать, могу я и возвысить.Могу смирять, могу и награждатьТебя я свои объятья заключаю.Ты будешь приближенным у меня,Тебя к моим ногам я повергаю(Повергает Патрика и становится на него одной ногой.)И ты, и ты, вы будете отнынеДве чаши равновесья моегоИ чтобы ты, Патрик, мог ясно видеть.Как много я значенья придаюТвоим угрозам, ты казнен не будешьЖиви и, если хочешь, извергай.Как пламя, слово Бога, не боюсь яНи всех чудес его, ни божества.Живи, но навсегда останься нищим.Неси тяготы рабского удела,Как существо, в котором пользы нет.Ты будешь исполнять работы в поле,Ты будешь сторожить мои стада,Пасущиеся вон по тем долинам,Увижу я, избавит ли твой БогТебя от рабства, будешь ли ты в силахРаспространять везде его огонь.(Уходит.)ЛесбияМне жаль Патрика.(Уходит.)ПолонияМне не жаль нисколько,Я жалости не знаю, и уж еслиКто трогает меня, так Людовико.(Уходит).
