Драмы полностью

Хлебников. Какое решение? (Внезапно бросил карандаш, подошел к портфелю, вынул бумагу, которую читала Марьяна, порвал, бросил в корзину. Черногубову). Какое решение?

Черногубов. Какое… Об отставке.

Хлебников. О какой отставке?

Черногубов. О моей.

Хлебников. Какая может быть тебе отставка?

Черногубов. Да я же тебе все толкую… врачи — категорически…

Хлебников. Врачи, врачи… Ты в своем уме? Вошьют тебе в погоны отставные лычки — околеешь. Не знаю я тебя, что ли?

Черногубов (с наигранной бодростью). Каталог, Алеша, буду составлять…

Хлебников. Какой еще каталог?

Черногубов. Личную библиотеку после войны завел. Опятьтаки примерзла на седьмой странице статья моя в «Военный вестник»…

Хлебников. Все это чепуха и глупость. Каталог твой хорош, когда руки до него не доходят. Эка затеял, на покой! (Подошел к Черногубову, сильно и нежно езял его за плечи, тряхнул). Такие уж мы с тобой люди-человеки, Ион Лукич, нет нам с тобой покоя до гробовой доски. Околеем без дорогого дела, без народа вокруг…

Черногубов. Без места в строю…

Хлебников. Без места в строю… (Задумался).

Черногубов. Околеем, это факт.

Хлебников. В Германии мне один белогвардеец бывший говорил: «Странные вы люди, советские русские. Живете, чтобы работать. А мы работаем, чтобы жить». Так мы-то с тобой не можем так?

Черногубов. Не можем. (Смущенно). А я, понимаешь, сдуру уж и белый флаг вывесил. Оттого и в Москву предписание. На демобилизацию.

Телефонный звонок.

Хлебников (снял трубку). Да. (Весь напрягся). Слушаю, доктор Костринецкий. Сын? А мать? Спасибо, доктор. Счастлив, да. (Медленно садится). Ион Лукич, возьми. (Отдает ему трубку). Душновато.

Черногубов (в трубку). Вас слушают, доктор… Так. Ясно… Длина?.. Так. Ясно… Спасибо. Принял капитан первого ранга Черногубов. (Вешает трубку). Воды тебе дать?

Хлебников. Ничего не надо. Сядь.

Черногубов. Не воды, а ложку каши густо наперчить и круто посолить! Счастливому родителю по русскому обычаю! И за сердце нечего держаться — подъем! Двадцать шестого декабря тысяча девятьсот пятьдесят второго года родился у тебя сын, согласно телефонограмме — без ста граммов десять фунтов, длина пятьдесят сантиметров, на макушке, не то что у меня, — шевелюра густая. Плясать надо и в бубны бить, а ты…

Хлебников (помолчав). Видишь ли, какое дело, Ион Лукич… из партии меня вчера исключили. Да.

В дверях появилась Марьяна.

Всё в порядке, Марьяна.

Мальчик. Мама здорова. (Снова подошел к рабочему столу, склонился над расчетами, взял карандаш, повернулся к Черногубову). Вот так.

КАРТИНА ВТОРАЯ

В партбюро главка предприятий Востока. Встряхнзчв «вечным» пером и придвинув стопку книг, Дергачева склонилась над столом. Полудин — в кресле.

Полудин (тихо, медленно). Скажем ежели так: «За грубое нарушение государственной тайны, потерю бдительности содействие в приеме на работу и пособничество ныне арестованному Дымникову…»

Дергачева (начала писать, покачала головой, подняла перо). Постой, Сергей Романович. Густо. Пожалуй, не стоит про потерю? Потом я убрала бы «пособничество». И я бы сказала — «выразившуюся в объективном содействии…»

Полудин. Что же, давай, Анна Семеновна, будем золотить пилюлю.

Дергачева. Не в том дело.

Полудин. В решении должна быть ясность. Да-да. И зачем каучуковые формулировки? Что это такое на партийном языке «объективно содействовал»? Диалектика учит: объективно содействовал — значит содействовал субъективно. Да так оно фактически и есть. Кто принял на работу Дымникова? Хлебников. Вот главное, Анна Семеновна… (Еще тише и медленнее). Иначе и быть не могло. Дымников орудовал не один.

Дергачева (понизив голос и поглядев на дверь). Ты что-нибудь знаешь, Сергей Романович?

Пауза.

Полудин. Есть у тебя чутье партийное? На мое мнение — есть. Руководствуйся им — не ошибешься.

Дергачева. Я для ориентировки. Думала проинформироваться от тебя… Ты на кадрах сидишь…