- Из тыла Красной Армии идёте, - сказал мужик. - Какую- то большую пакость сотворили. Каратели - это так, нашим на один зубок, а вот вас надо в первую очередь истреблять, вы опасные.
- Не боишься мне такое говорить? - Прищурился зло Малинин.
- А ты, вашбродь, руки об меня марать побрезгуешь. Да и не интересен я тебе. Не твоего уровня противник.
Малинин бессильно скрипнул зубами. Очень хотелось надавать наглецу по сусалам, только это не выход, да и не станет он мордовать безоружного и заведомо слабого, тут хуторянин прав. Не так их воспитывал подполковник Вешнивецкий. Малинин отвернулся.
- Ты бы, мил человек, помолчал, что ли, не гневил Бога, - ненавязчиво ввинтился в разговор юрким ужом Афоня. - Грубишь, издеваешься, а мы тебя, вроде как, не обижали. Если ты храбрый да удалой - беги домой, хватай ружьё да возвращайся силами меряться, чего языком зря молоть. Постреляешь нас - вот и выйдет тебе удача и полное удовольствие.
Мужик усмехнулся нехорошо.
- Нет уж, дурных ищите-свищите поодаль. Я супротив вас много не сделаю, обожду.
- Валяй, - устало махнул рукой Малинин. - Если вдруг в спину задумаешь стрелять - не взыщи!
Громко застучали копыта - это уходила разъярённая полусотня карателей. Казаки были злые, не вкусившие комиссарской крови, не потешившие душу, проклиная, вероятно, чистоплюйство и глупую привередливость капитана Малинина. Он не сомневался, что завтра же об этой его, с их точки зрения, глупой выходке будет доложено по начальству, а ещё через некоторое время станет известно всей армии, да ещё с таким подробностями, про которые он и сам до сих пор не догадывался. Только на это Малинину было глубоко начхать, его сейчас больше всего беспокоили обстановка и состояние собственного подразделения.
- Доберутся до ближайшего села, и там разгуляются во всю ивановскую. А назавтра вернутся сюда и добавят удовольствия. Уходить вам надо, господа комбедовцы, или кто вы там, - невесело проронил Афанасий. - Да и нам не грех. Бабу-то за что хотели убить? - повернулся якут к представителю комитета бедноты.
- Муж у неё комиссар. За красных воюет.
- Чего ж с собой не забрал?
- Забрал, да она рожать домой вернулась, как ваши нагрянули - ребёнка не оставила.
Малинин почернел лицом. Повернулся, внимательно рассмотрел молодую женщину, безразлично переступающую босыми ногами.
- Сын, дочь?
Женщина молчала, словно не слышала капитана.
- Дочка, - ответил за женщину комбедовец. - Третьего дня родилась.
Странно, но этот человек нравился Малинину. Вроде бы неприятель, явный военный противник, супостат, но держится достойно, не дрожит и не трепещет осиновым листом. Заслуживающий признания оппонент, короче говоря, Малинин уважал таких. Убежденный, идейный враг.
- Тебя зовут-то как, почтеннейший? - с интересом осведомился капитан. - А то как-то не по-людски общаемся.
- Антип Федорович, - мужик ответил степенно, с вызывающим самоуважением, он, похоже, окончательно освоился и ни капли не боялся.
Малинин почувствовал вдруг, как усталость предательски навалилась стремительным ударом по ногам, расфокусировкой взгляда, полной отрешенностью от действительности. Напряжение, ярость, азарт, пыл, кураж - все, на чем он держался, ушло, оставило, запал догорел. Малинин заскрипел зубами: ничего ещё не кончилось, силы нужны, и требуется отыскать их немедленно, себя переломить, чего бы ни стоило!
- Я вот что решил, Антип Федорович! - Малинин с долгим вниманием посмотрел комбедовцу в глаза. - Ты нас в город отвезешь. Готовь телегу, лошадь - собирайся, короче говоря. Женщину и ребёнка тоже возьмём, постараюсь в городе пристроить. Дружков своих также можешь прихватить с собой, иначе поубивают вас здесь.
- А ежели я не соглашусь? - прищурился комбедовец.
- Реквизируем и лошадь, и телегу! - зло прищурился Малинин. - У тебя, либо ещё у кого... Не торгуйся, не на базаре! Недельку-другую в городе переждете - потом вернетесь! И побыстрее, любезнейший, я передумать могу!
Солнце светило в глаза, одуряюще пахло полынью, скрип телеги не раздражал, а, наоборот, убаюкивал, глаза слипались. Молодые офицеры, разметавшись на телегах, спали мертвецким сном, тяжело, беспробудно, напряжение отпустило, пришла нега и расслабленность. Афоня сторожко высматривал окрестности, дозволив Малинину подремать, со стороны узкие глазки-щелочки якута казались закрытыми, хотя указательный палец зорко лежал на спусковом крючке карабина.
