Интеллигентной наружности скрипач с чрезмерной натугой выжимал из струн поистине мировую скорбь и кручину. Хотя в партитуре романса значилось: "Грустно", а в начале нотной строки застыли сразу два бемоля, скрипач решил привнести в мелодию третий, а если хватит сил, то и четвертый. Немолодой и не вполне успешный исполнитель-тапер в белой сорочке и модном жилете с мелким рисунком по мере сил пытался противостоять скрипачу, иногда извлекая из рояля несколько веселых нот, и делая музыку не такой смертельно-тоскливой. Перед этим дуэтом неспешно двигалась дама в длинном платье с чересчур глубоким декольте, возраст которой застыл на пороге между второй и вечной молодостью, когда принца искать уже поздно, а за кого попало еще рано... Низким, на грани контральто и баритона, голосом она с виолончельной певучестью неспешно тянула:
Почему я безумно люблю,
Я и сам разгадать не умею,
Ты терзаешь всю душу мою,
При тебе я тоскливо немею.
Голос пленял и заставлял простить неуклюжих аккомпаниаторов. Заставлял смотреть на певицу, как на некое совершенство, которое само решает какое и на кого производить впечатление.
Помещение изрядно переменилось: появились экзотическая зелень в кадках, тяжелые театральные портьеры, шкура медведя на стене, запах порока и декаданса. Совсем недавно рядом с бронзовой статуей Артемиды висел шедевроподобный плакат с графически-чёрным матросом и монументально-красными буквами: "Да здравствует авангард Революции!". Специально ли он присоседился к греческой богине охоты, или случайно вышло, но соединившиеся плоская и объемная динамики движения создавали картину совершенно иную: "Вечно юная, прекрасная, как ясный день, богиня Артемида...", с опаской оглядываясь, стремительно драпает от надвигающегося революционного авангардиста. Матросик был хорош! При всей внешней непохожести, он чем-то неуловимо напоминал лысому франтоватому господину Добрыню Никитича с картины Виктора Васнецова "Богатыри". Его непропорционально перекрученное тело казалось распрямившейся пружиной, завораживающей своим движением. Маленькая голова в бескозырке и несоразмерность монументально-слоновьих ног придавали фигуре величественность памятника, давили на зрителя. Теперь же, по восстановлению в Новоелизаветинске прежней власти, революционный матрос уступил место герою сухопутному. Однако, в отличие от предшественника, плакатный контрагент, солдатик-орденоносец чрезмерного доверия не внушал. Казался он изрядно напуганным, сама поза была неестественна: он словно прятался за вытянутой вперед правой рукой с указующим перстом. Левая же рука существовала от тела отдельно, ибо, если следовать классическим пропорциям Императорской Академии художеств, росла откуда-то из района поясницы и была, по крайней мере, в два раза больше правой. Пальцы её сжимали некое странное приспособление, видимо, должное изображать трехлинейную винтовку Мосина, но более подходящее к детским книжным иллюстрациям. Плохо читаемый шрифт в стиле модерн вопрошал: "Отчего вы не в армии?", однако, неуместное здесь обращение на "вы" создавало некую психологическую дистанцию между потенциальным новобранцем и плакатом. В общем, можно было с большой уверенностью констатировать, что на художественно-агитационном фронте красные взяли верх над белыми, ибо проигрывал солдат матросу, чрезвычайно проигрывал. Более того, бронзовая Артемида, избавившись от весьма неуютного соседства "авангарда Революции", казалось, с брезгливым недоумением оглядывается на плакатного белогвардейца, а в ее фигуре вновь появилось божественное высокомерие и презрительное безразличие.
Однако солдат не был одинок, его всецело поддерживала в нелегкой борьбе с большевизмом агитационная афиша, наклеенная на стену весьма криво, но изображавшая романтическую батальную сцену. Из-за горизонта неумолимо наползал свиноподобный великан с красным знаменем. Отвратительное рыло и кисть правой руки уже появились перед героическим заслоном ратоборцев-защитников: пулеметчиком с обрюзгшим лицом садиста и неестественно вывернутой подмёткой сапога, а также двумя казаками, изготовившимися порубить большевистское чудо-юдо в капусту игрушечными шашками. Позади лихой троицы степенно шествовал английский лорд с невозмутимой трубкой в зубах и танками-линкорами под мышкой. В руках смешно болтались три микроскопических пушки, а за спиной на веревочках повисли четыре аэроплана. "Мои русские друзья! - восклицал, обращаясь к зрителям плакат. - Я, англичанин, во имя нашего общего союзного дела, прошу вас: ещё немного продержитесь такими молодцами, какими вы были всегда. Я доставлял и еще безгранично доставлю все, что вам будет нужно и, самое главное, доставлю вам новое оружие, которое истребит этих отвратительных, кровожадных красных чудовищ".
От созерцания плакатов пожилого ловеласа отвлекли разглагольствования невзрачного плюгавца, конопатое лицо которого представляло собой галерею всех возможных ошибок молодости:
