Мне не хочется возвращаться с работы. Уходить с нее хочется, а вот возвращаться «домой» — категорически нет. Но иных вариантов так и не нашлось. Редактор наотрез отказывает в гостиничном проживании. Найти другую квартиру мне тоже не удается, хотя я провожу на телефоне не меньше двух часов в день. А еще начальство тонко намекает, что если меня тяготят командировочные условия, то они отправят другого. Мужчину.
Я проглатываю, словно покорная шлюха. Подтвердив, что все устраивает и работа будет исполнена в лучшем виде. И возвращаюсь «домой», чего мне делать совершенно не хочется.
Сумка с ноутбуком оттягивает плечо. По колену лупит пакет с мороженым, чипсами и пивом (плотный, непрозрачный, купленный специально для любопытных наседок). Уже открывая квартирную дверь, я бросаю случайный взгляд на почтовые ящики. И вспоминаю.
Наспех разобрав продукты, разгребаю пустые пакеты, набросанные на обувную тумбу. И нахожу под ними пачку корреспонденции, забытой несколько дней назад. Несу в комнату и раскладываю на кроватном покрывале.
Перебираю, вчитываюсь и невольно составляю хронологию.
Первым идет письмо от судебных приставов, и для того, чтобы узнать содержимое, мне не нужно его даже вскрывать. Датировано августом прошлого года. Выписано на мой текущий адрес, в графе фамилия значится некий Носов. Еще одно извещение на Носова доставлено в конце прошлого сентября.
Далее — ноябрь. Отправителем значится одна из микрофинансовых ростовщических однодневок. Вскрываю, убедившись, что это тактично-гневное послание о просроченном кредите. Адрес тот же, фамилия — Поздняков.
Следующая депеша брошена в ящик в январе этого года. Письмо из местного отделения пенсионного фонда, выписанное на Шабрина И.Г., 1956 года рождения. Далее следует апрельский бланк заказного письма, предназначенный некой Тимофеевой. В начале июня (чуть больше месяца назад) в ящик законопатили извещение о посылке из интернет-магазина на фамилию Горяновой. И повторное извещение, выписанное буквально за две недели от моего заселения.
Сижу перед разложенными по кровати письмами, ощущая себя бракованной версией Шерлока. Перевариваю, как немало людей побывало постояльцами Людмилы Павловны, верящей в приметы и обожающей кормить гостей тухлой курятиной. Задумываюсь, не обсудить ли почту с хозяйкой, но тут же отметаю мысль. Таким, как эта старуха, не нравится, когда кто-то сует нос не в свое дело. Да еще и распечатывает чужие письма, пусть даже такие формальные…
Тогда я вдруг решаю поискать кого-то из бывших постояльцев на просторах сети.
Сгребаю письма в кучу, включаю ноут. Деда можно не выискивать, шансы минимальны. Остальных, при наличии везения, вычислить удастся. Фамилии у меня есть, как и понимание, что среди заемщиков не бывает лиц моложе 18. Открываю «Одноклассников», «Контакт» и «Фейсбук». Листаю сайты, ввожу имена. Пусто. Пусто. Пусто…
И совершенно внезапно нахожу «контактовскую» страничку Марины Горяновой. Миловидной, но неказистой девушки лет двадцати; из числа моих сестер по несчастью, за которыми в школе ухаживал один единственный ботаник.
На первый взгляд профиль банален и убог, пестрит фотографиями котиков, малышей и цветочков. Сотни репостов из групп о воспитаниях детей, мудрые цитаты, афоризмы о мужских изменах и немного классической музыки. Однако самое верхнее послание на «стене»…
Меня парализует.
Я натужно дышу, убеждая себя, что это совпадение. И вообще обладательницей плебейской странички может оказаться вовсе не та Марина Горянова. Но текст… три десятка репостов… четыре с лишним сотни комментариев от тех, кто открыто насмехается или хочет помочь. Яростно потерев глаза, перечитываю:
Дальше читать не могу, потому что глаза застилают слезы.
В голове морским прибоем шумит: срочно позвонить Елене или написать ей… может быть, обратиться в полицию… или обсудить находку с Людмилой Павловной. Но сил сделать хоть что-то из задуманного у меня нет. Я валюсь на кровать, а в носу стоит запах испортившейся курицы. Засыпаю поверх покрывала, как была — в джинсах и рабочей блузке.
Мысли скачут резиновыми шариками в железной бочке. Мне не сосредоточиться, на пустом листе электронного документа ни строчки. Фотоснимки тоже выходят дерьмовыми, бездушными. Уже в четыре часа покидаю отведенный на ГРЭС кабинет.
