Виктор Петрович Астафьев — известный советский писатель. Его перу принадлежат повести «Перевал», «Последний поклон», «Кража», «Пастух и пастушка», за которые в 1975 году он получил Государственную премию РСФСР имени М. Горького. Книга «Царь-рыба» удостоена Государственной премии СССР 1978 года. Виктор Астафьев является также автором многих рассказов (сборники «Синие сумерки», «Затеей» и др).Настоящая книга включает в себя шесть документальных рассказов. Все они посвящены одной из жгучих проблем современности — человек и природа. На первом плане моральные аспекты этой темы: отношение людей к домашним и диким животным (собакам, лошадям, медведям); ущерб, наносимый горе-туристами и несознательными горожанами чудесным девственным лесам Урала и Сибири; наконец, благотворное воздействие природы на здорова и настроение человека. Писатель делится своими глубокими и поэтичными размышлениями на эту тему.
О медведях, как о чертях, можно рассказывать бесконечно и занятно. Хотя бы, например, о том, как в одном детдоме ребятишки выкормили медвежонка, а когда он стал медведем, увели его в лес. Зверь же, спустя время, явился ночью в поселок и давай ломиться в помещение, похожее на детдом. Большая паника была.
Милиционер, вызванный к месту происшествия, долго убивал медведя из пистолета, зверь горестно кричал, не понимая, за что и почему его убивают.
Или, как объездчик Ахия — татарин, живший в устье уральской речки Вижай, поддался на уговоры городского охотника и пошел с ним на берлогу, но когда выжил шестом зверя с лёжки и тот вылетел на свет божий, городской охотник, полагавший, что медведя в берлоге стреляют, как свинью во хлеву, бросил ружье и помчался вдаль. Ахия давай палить по предателю, но не попал в него, а вот под медведя угодил. Зверь так его устряпал, что остался у объездчика один глаз, рот, разорванный до уха, и все лицо, как у горевшего танкиста, в натеках и розовой кожице.
Но всех, кто пожелает послушать о берлогах, о проказах косолапых на пасеках, об охоте на овсах, о случайных встречах с медведем грибников, малинников, пастухов, о медвежьих свадьбах, даже о том, как медведица спасла деревенское дитя и воспитала его в лесу, я отсылаю к охотничьему костру, там любитель подобных историй наслушается такого, перед чем даже иной фантаст спасует и может бросить писать, понявши, как приземлен взлет его и детски слабо вдохновение.
Я же, как и всякий бродячий охотник, когда-то должен был непременно встретиться с медведем и поведать о том. Таскаясь с ружьем лет с двенадцати, исходил я всякой тайги много: сибирской, заполярной, уральской, вологодской, а вот медведя воочию, тет-а-тет, как говорят французы, узрел всего единожды, потому и судите, сколь редок и осторожен этот зверь.
Случалось, конечно, видеть свежие медвежьи следы, хаживал я и медвежьими тропами, рев слыхивал, как-то спугнул вроде бы с лёжки косолапого, но все на таком расстоянии, что уверенности полной не было — медведь бежал или лось, бродяга какой?..
Вообще-то на зверя я почти не охотился. В детстве бывал раза два на маральих солонцах, и когда при мне убили маралуху, стали ее свежевать, я разревелся и убоину есть не смог. Думая, что на меня напущена порча, родственники перестали брать меня на охоту.
В войну довелось мне раза два ходить за козами по снегу. На фронте, случалось, стрелял кур, уток, и «в руках не дрогнул карабин», коли добивали на еду раненых горемык лошадей, брошенных в поле.
После войны мне никого не хотелось стрелять, но нужда заставляла, и — грешен, ох грешен! — много истребил я на Урале тетеревов, уток и в особенности рябчиков.
После окопов, смертей и военной толчеи тянуло от суеты, гама и рева побыть наедине с собою. Охота на рябчиков с манком — уединенная, тихая, иной раз за день километров тридцать — сорок сделаешь, да все по старым просекам, по заброшенным дорогам, по поймам речек, вдоль логов и ключей, красот всяких насмотришься, приключений тыщи изведаешь, надышишься, отойдешь душою…
И до того я сделался беспечен на охоте по птице, что пули вовсе перестал брать, если и были в патронташе один-два заряда с пулями, то лишь для блезиру, как говорят в народе.
Когда я приобрел избу в глухой деревне Быковке, что стоит в глуби мыса, образованного соединившимися реками Чусовой и Сылвой, то и совсем о каких-либо зверях забыл думать: леса здесь давно выпластаны, лишь у речек в недоступных оврагах растерянно ершились островки хвойников да на самом мысу, каменным плугом впахавшемся в водохранилище, обреченно шумела грива колхозного лесного надела.
По вырубкам взошли осинники, липа, березник, необозримое море розового кипрея, малины, всякой разной дудки, чертополохов, ягодников. Большое тут стадо дичи развелось, особенно тетеровов много гнездилось, и охота была хорошая, пока не обсыпали с самолета вырубки химическим порошком, борясь с энцефалитным клещом. Клещ как жил в лесном хламе, так и живет по сию пору, зато птица вывелась почти подчистую. После одной зимы я шел закраиной колхозного леса, и ноги по щиколотку утопали в птичьем пере…
Встреча моя с медведем случилась в ту пору, когда дичи было еще густо, — веснами небосвод качался от свиста, звона, чулюканья и грая. Сидишь, бывало, на тетеревином току и до того заслушаешься, что и стрелять позабудешь.
В том году, как встретить мне медведя, малина продержалась до холодов — лето стояло погожее, но прохладное, зато уж осень выдалась любо-дорого: мягкая, легкая, солнцезарная. Всякая живность повылазила из кустов, из-под корней, из логов и крепей на открытые места.
