«Имяше же обычей стояти у прежних дверей церковных, имиже братиа вохожаху и исхожаху; и елици исхожаху не на нужную потребу и в паперть церковную на празнословие, он же, яростию побежаем, биаше таковыа жезлом, сущим в руках его» (л. 27).
Сравнение отрывков показывает, что патериковый рассказ носит конспективный характер, в нем опущена развернутая градация прегрешений и наказаний монахов, присущая стилю Иосифа Волоцкого, сочинения которого носили директивный тон «духовного регламента»[702]. Кроме того, в эпизодах по-разному раскрываются мотивы поступков Саввы: в первом случае действиями игумена руководит «тщание и попечение о пастве»; во втором — акцент сделан на невыдержанность, необузданность нрава героя, он избивает провинившихся монахов, «яростию побежаем». Нравственные сентенции рассказов о Савве расходятся. В Духовной грамоте Иосифа Волоцкого утверждается, что Савва «бяше же жесток, егда потреба, и милостив, егда подобаше», в то время как для Досифея Топоркова жестокость игумена — «недостаток». Противоположную направленность имеют финальные сцены рассказов. «Слово» о Савве в Волоколамском патерике завершает чудо наказания игумена болезнью рук. Иосиф Волоцкий как иллюстрацию милосердия Саввы приводит историю, когда тот отказался от личной мести монаху, который, находясь в затворе за какую-то вину, в окно «ухвати обема рукама» бороду игумена «и мало остави, всю же истръг». При падении нравов, по словам Н.М. Никольского, «строгим игуменам оставалось только либо уходить со своего поста, как сделал это Паисий Ярославов, или внедрять дисциплину «жезлом и затвором», рискуя иногда поплатиться собственной бородой, как случилось с Саввой Тверским»[703].
«Слово» о Савве в Патерике звучит несколько диссонансно по отношению к одной из основных идей памятника — обосновать высокий авторитет и неограниченную власть настоятеля монастыря. Для житий иосифлянской школы были характерны образы суровых игуменов, ведущих неустанную и беспощадную борьбу с личным «стяжанием» монахов, ратующих за введение строгой дисциплины в монастыре. Так, например, в жизнеописании Дионисия Глушицкого содержится эпизод, когда игумен повелел выбросить за пределы монастыря тело уже погребенного монаха, утаившего 10 ногат, что созвучно по идее «слову» Римского патерика о монахе-враче Иусте, тело которого по приказу настоятеля монастыря бросили в навозную яму вместе с тремя сокрытыми золотыми монетами, утверждая братию в мысли о пользе личного нестяжания[704].
Таким образом, патериковый рассказ о Савве Тверском свидетельствует о стремлении Досифея Топоркова критически отнестись к учению Иосифа, сгладить его противоречия и крайности. Наличие этого «слова» в Музейном сборнике Вассиана Кошки не случайно. В XVI в. и для светской, и для церковной жизни Руси был актуален вопрос о том, каким «нравом» должен обладать властитель, «грозным» или «тишайшим»? Интерес к проблеме власти и ее границах объяснялся у Вассиана Кошки также тем, что он сам на протяжении ряда лет занимал игуменский пост, причем в одном из тверских монастырей. Возможно, популярность «слову» о Савве обеспечили его демократический пафос и гуманистическая направленность: «божественное наказание» жестокого игумена в какой-то мере подрывало установку иосифлян на диктат настоятеля в монастырском общежитии, отрицало вседозволенность и безотчетность в его действиях, распространяло заповедь «не погублять душу» и на монашескую элиту.
Мотив возмездия, воздаяния за добродетель и грехопадение становится центральным в выписанном из Патерика рассказе об исцеленном поселянине, который Досифей услышал от брата Иосифа Волоцкого Вассиана (л. 356об. — 358). Это живое свидетельство живучести языческих верований в народной среде, практики врачевания ран и болезней с помощью «чародеев» и «волхвов». Воинствующая позиция официальной церкви по этому вопросу отразилась в постановлениях Стоглава, сказалась в развязке патерикового рассказа: поселянин, молившийся святому мученику Никите, выздоровел в результате чуда, а люди, «иже к волхвом ходиша», умерли, посеченные черным всадником.
