По всей видимости, к Русальнице, а не Зимним святам, восходят «священные зрелища» древних русов, церковные представления Средневековья и ярмарочный народный театр Нового времени. Суть русального действа заключалась в призывании духов предков, встрече с ними и их обращении к потомкам с «заветами». В словах, услышанных от обитателей загробного мира, следует видеть истоки древнейших мистерий, религиозных предсказаний, пророчеств и проповедей. Нельзя согласиться с теорией происхождения театра из «охотничьих игрищ», завершавшихся реальной охотой, или из сцен с имитацией сельских работ перед их началом.[334] Игровые обряды не имели того необъятного мистического смысла, который рождало общение людей с душами умерших. В Древней Греции театр являлся не только «местом зрелища», но и самим зрелищем – «созерцанием богов»: в слове θέατρον корень θέα «вид, зрелище, взгляд» почти тождествен словам θεά «богиня» и θεóϛ «бог». У эллинов таинство общения с ангелоподобными вестниками иного мира постепенно сменилось театрализованными диалогами бессмертных богов с античными героями.
Представления греков и прарусов о «встрече» с предками-небожителями разительно отличались от западноевропейских. Древние римляне полагали, что в дни patent mundus «открытия мира» мертвецы являются из преисподней и вторгаются в мир живых. Кельты верили, что в ночь на 1 ноября, перед началом «тёмного» полугодия, души покойных выходят из могил и отмечают «праздник смерти». Прарусы и их потомки, истово приверженные к обрядам почитания предков, сохранили первоначальную суть русальных обрядов: встречу с духами умерших и многодневное совместное празднество. Русальную девятину в древности именовали гряной – от (на)грянуть «внезапно явиться». Древнерусское срѣча «встреча» (в переносном смысле «судьба») в родстве со словом рѣчь и может быть понято как со-речение – взаимное приветствие и разговор при встрече. Так же образованы слова с-видание, с-говор, с-ход.
В ночь накануне Русальницы окрестности села превращались в пространство, где соприкасались мир живых и мир духов, земная жизнь и небесная. Таинство начиналось с шествия от родового святилища до кромки леса. Мужчины несли пучки берёзовых веток, женщины и девушки покрывались венками, жрецы вздымали над головами молодые берёзки подобно позднейшим церковным хоругвям. Протяжные, щемящие звуки берёзового (обережного) рожка должны были привлечь русал на опушку. Вся община хором окликала их с пригласиями. В ответ безмолвно появлялись русалы. Их потусторонний облик страшно было не только увидеть, но и представить, и потому древние лицедеи закрывали лица личинами «масками» из бересты, меха и кожи с прорезями для глаз и рта, а тело скрывали долгополыми белыми облачениями с непременными длинными рукавами, скрывавшими кисти рук. Носить личины, «олицетворявшие» русал, могли только жрецы, которые после завершения обряда непременно их уничтожали. В Средневековье обязательными для русального действа оставались ряжения, украшения молодой зеленью и цветами (в обрядах «Куст», «Русалка»), ношение венков, обливание водой, вождение по кругу Коня-Русалы,[335] в странном обличье которого сливались полузабытые образы солнца в годовом движении и солнцеликого первопредка.
По древним представлениям, русалы владели небесными водами, «усыряли» землю, призывали на неё солнечный жар, плодородие и ежегодно являлись потомкам. До XX века сохранялся обычай «приглашения русал» в каждый дом, совершавшийся на Преполовение Пятидесятницы. В этот день, получивший название «русальная среда» или «встреча русалий», священники совершали торжественные водосвятия. Ещё раньше, на рассвете, старшая в доме женщина выходила на крыльцо и выливала кружку воды со словами: «Добро пожаловать, русалы, с плодородием!». В этом символическом действе окропления-возлияния воспроизводился образ дождя и небесной реки, подчёркивалась связь предков с благодатной влагой.
<p><emphasis>Скоморохи</emphasis></p>
