Про всеведение тайной стражи ходили легенды. Его шпионы были не только в каждом городе, на каждой улице, в каждом доме мало-мальски значимого вельможи. Кроме этого тайные курьеры приносили известия почти со всех стран, интересы которых пересекались или могли пересечься с интересами Восточного царства. Поэтому начальник тайной стражи эти два дня занимался только анализом и сопоставлением тех разрозненных фактов, которые стекались к нему от его многочисленных подчиненных. Помимо этого, ему удалось, как бы случайно, встретиться с Заратустрой и поговорить с ним. Из всего им, изученного, и разговора с Заратустрой, который он имел не ранее как вчера, складывалась следующая картина:
Будда или Заратустра, как он сам себя называл, действительно пришел с Востока и, как доподлинно установлено действительно из Индии. Но он не являлся уроженцем этой страны. Родиной же его является Иудейское царство, а и именно окрестности города Назарет, захваченного в настоящее время Искандером. Как и почему он попал в Индию, не установлено, из-за большой давности этого события, но доподлинно известно, чем этот Заратустра занимался в Индии.
Давид вкратце рассказал о своей встрече и разговоре с Заратустрой, а также сообщил, что ему удалось узнать о его жизни в Индии. Он поведал и о том, как этот человек, невольно, стал основоположником новой религии или учения, которое его последователи назвали Буддизмом. Выслушав все это, Измавил сказал:
– Все это очень интересно, но, как мне кажется, мало относится к делу. Ты мне скажи, чем мог этот человек, который, судя по всему, является либо святым, либо не от мира сего, что, наверное, одно и тоже, мог так напугать наших вельмож, что они по такому простому, – тут он специально постарался принизить значимость вопроса, чтобы подхлестнуть своего подчиненного к большей достоверности, – вопросу обратились ко мне? Я еще понимаю беспокойство верховного жреца, ибо он всегда по поводу и без повода, боясь показаться ненужным в моих глазах, ищет врагов своей веры, в исключительность которой он и сам по настоящему не верит.
– Скажи мне, – продолжал Измавил, пытливо вглядываясь в глаза своего собеседника и стараясь прочитать в них, то, что тот не сможет выразить словами, – Ты видишь в его речах опасность для меня и для нашего царства?
– Да, вижу, мой господин, – был ответ Давида, и хотя не один мускул не дрогнул на его аскетичном лице, в его тоне все же почувствовалась неуверенность, или вернее сказать скрытое сожаление о сказанном. В глазах же его Измавил уловил тревогу, нет, не тревогу, а лишь нерешительность. А нерешительность никогда не была свойственна начальнику тайной стражи.
– Скажи мне, что же этот человек делал в моем царстве в течение тех трех недель, которые он провел здесь? Какие речи он говорил? Чем он мог встревожить моих вельмож?
– Прежде всего, скажу, что этот человек является человеком исключительного ума и способностей, – твердо сказал Давид, – даже мне порой в разговоре с ним приходилось испытывать неловкость, а ты меня знаешь. Идеи, которые он высказывает, сами по себе не являются опасными для государства. – Тут он смолк, мучительно подбирая слова.
– Используя его идеи можно было бы даже основать новую религию, более красивую и приемлемую, чем та, которая есть в нашем государстве. – Тут он опять замолчал, как бы раздумывая, как более точно все сказать, чтобы быть понятым.
– Если бы не это тревожное время Заратустру можно было оставить в покое и даже помогать ему. Но вся опасность заключается в том, что его идеи настолько полны, что в глазах черни допускают неправильное толкование. В частности, он говорит, что человек должен быть разрушен, но это относится лишь к внутреннему душевному процессу, – при этих словах Давид с тоской посмотрел на потолок, – а некоторые это понимают прямо. Тоже самое и про государство. Он говорит весьма интересные вещи, и тебе не мешало бы поговорить с ним самому. – Наконец, облегченно вздохнув, закончил он.
Выслушав все сказанное Измавил сильно обеспокоился. Давиду всегда была присуща ясность и недвусмысленность в речах. Сегодня же его верного слугу как будто подменили. До этого Давид никогда не сомневался в своих словах, все факты и свои умозаключения, которые он сообщал ему, всегда были прямыми и ясными. Они никогда не допускали двузначного толкования. Сегодня же в его словах, впервые за много лет их совместной работы, появилась нерешительность и неуверенность. Ему показалось, что Давид хочет переложить весь груз ответственности за принятие решения на его плечи, раньше он этого никогда не делал, он всегда сам принимал решения, касающиеся безопасности государства, а он же, Измавил только их одобрял, так как эти решения всегда были верны и взвешены. Сейчас же наблюдалось обратное. И еще более забеспокоившись, не в силах больше выслушивать его пространные рассуждения, Измавил спросил нетерпеливо:
