Аристотель наиболее точно определяет время жизни Ликурга, предлагая самую позднюю датировку из всех, имевших хождение в древности. Он считал Ликурга современником царя Элиды Ифита. По его словам, имена Ликурга и Ифита были прочитаны им на архаическом диске из Олимпии, на котором скорее всего были записаны правила священного перемирия (fr. 533 Rose3). Отсюда ясно, что Аристотель относил Ликурга ко времени первой Олимпиады (776 г.).
Если сведения Аристотеля о Ликурге представляются нам вполне достоверными, то с большей осторожностью приходится относиться к более поздним источникам. Степень достоверности поздних авторов, таких как Плутарх или Страбон, зависела от многих факторов, в том числе и от тех философских концепций, адептами которых они являлись. С течением веков легенда о Ликурге обрастала все большими подробностями. Самая пространная его биография, содержащая избыток антикварных фактов, дана Плутархом. Она подводит итог многовековой литературной традиции о Ликурге. Конечно, в этой биографии много фиктивных деталей и элементов вымысла. Но нет никаких оснований думать, что Плутарх механически переписывал свои источники без всяких изменений. Он вносил новые черты в традицию о Ликурге, исходя из главной своей установки — дать читателю не только занимательное, но и полезное в моральном отношении чтение. Плутарх собрал все, что было известно о Ликурге до него, и, таким образом, подвел итог долгому процессу складывания мифа о Ликурге. Он сам чувствовал сомнительность своего рассказа и в предисловии даже сетовал на то, что о Ликурге невозможно сообщить ничего достоверного. Однако целый ряд деталей и заимствований свидетельствует о том, что в основе биографии Ликурга лежит добротная традиция, восходящая к «Лакедемонской политии» Аристотеля, от которой, к сожалению, до нас дошли только фрагменты. Именно из нее цитировал Плутарх текст главного документа архаической Спарты — Большой ретры, оформленной как изречение Дельфийского оракула (Plut. Lyc. 6, 2–3).
Самая важная черта, которая отличает биографию Ликурга у Плутарха от всех более ранних версий, заключается в том, что, согласно Плутарху, законотворчество Ликурга носило всеобъемлющий характер и затронуло все сферы жизни спартанцев. Оказывается, Ликург изменил не только политическую систему, как думали Геродот и Ксенофонт. Его новации коснулись всего спартанского полиса и изменили образ жизни целого народа. Он же, согласно Плутарху, разделил всю завоеванную землю на равные участки, клеры. Таким образом, Ликург в античной традиции постепенно превратился в своеобразного «бога из машины», с помощью которого можно было объяснить всю странную и экзотическую коллекцию спартанских законов и обычаев.
Ученые нового и новейшего времени в отличие от древних писателей не были уверены в том, что Ликург — историческое лицо, а не мифическая фигура. Так, в свое время чешский исследователь Павел Олива, проанализировав развитие взглядов на проблему Ликурга в западной историографии, пришел к неутешительному выводу, что «историческое существование Ликурга доказать невозможно». Дежурная оговорка, что «легенда о Ликурге подобно всем мифам — не чистая фантазия, но мифическое эхо исторической действительности», положения не спасает[3]. Та же точка зрения была характерна и для отечественного специалиста по Спарте Юрия Викторовича Андреева. Он считал «совершенно неприемлемыми попытки реабилитировать античную традицию о Ликурге как серьезный исторический источник»[4]. Отказывается от какой-либо дискуссии по поводу историчности Ликурга и автор основательного исследования, посвященного архаической Греции, Освин Мюррей. По его словам, «Ликург служит лишь для того, чтобы напоминать нам, что спартанское общество имело начало во времени»[5].
Но наряду со скептиками, сомневающимися или полностью отвергающими существование Ликурга, в последние десятилетия появляется все больше ученых, признающих его историчность. Для них Ликург — великий законодатель архаической эпохи, равный Солону в Афинах[6].
