Он пошел к парадной двери, Урсула Дин, нервно улыбнувшись, отступила к стене, пропуская его. Она наклонила голову, когда он проходил мимо, но он уже заметил и тщательно наложенный макияж, и туфли на высоких каблуках, и хорошего покроя льняной костюм. Она была слишком хорошо одета для разговора о том, кто должен стоять за прилавком с антикварными безделушками, и еще меньше походила на женщину, которая в его присутствии паниковала прошлым вечером из-за обеда для своего мужа.
— Еще увидимся, — проговорил он и, проходя через все еще открытую дверь, услышал в ответ:
— Да. Конечно… До свидания…
Мальтрейверс не прошел и пяти шагов, как дверь за ним захлопнулась, и каким-то образом он понял, что это Квэкс закрыл ее. Выйдя из ворот пасторского дома напротив задней стены церкви Святого Леонарда, он обошел его кругом, направляясь к западному входу. Земля под зубчатой кроной умирающих листьев Древа Лазаря была вся в осыпавшихся сладких каштанах: округлые плоды отсвечивали коричневым через трещины в бледно-зеленой кожуре с мягкими шипами. Он поднял один, снял кожуру и сжал в пальцах слегка маслянистую поверхность плода. Возможно, здесь ничего не происходило, как, возможно, и то, что в Индианополисе летом не бывает дождей. Поскольку оказалось, что ни Квэкс, ни Урсула Дин не обладали искусством умело обманывать, рано или поздно они выдадут себя сами. Но личная жизнь людей его не касалась, и он не видел здесь какой-либо связи с другими событиями, происходившими в Медмелтоне. Более интересным было очевидное желание Квэкса отговорить его читать Ральфа-Сказочника — желание достаточно сильное, чтобы победить тревогу из-за того, что Урсула Дин могла прийти к нему в любую минуту. Мальтрейверс размышлял теперь о том, действительно ли прошли годы с тех пор, как пастор читал эти рассказы.
Ладони Урсулы Дин были влажны, ее охватила паника, проявившаяся в частом неглубоком дыхании и тревожном сердцебиении. Она почувствовала дурноту, рухнув на стул в передней. Когда Квэкс, закрыв дверь, вернулся, она молча взглянула на него, ища поддержки.
— Стефан рассказал ему об историях Ральфа-Сказочника, но не смог найти свой экземпляр, и он попросил на время мой, — сказал Квэкс. — Вот и все.
— Но он видел меня здесь! — запротестовала она. — Что он подумает?
— Ничего. Ты слышала, что я сказал о благотворительном базаре?
— Но поверил ли он этому?
— А почему бы и нет? — Квэкс взял обе ее руки в свои. — Ты дрожишь, дорогая. Перестань, все в порядке.
— Я испугалась.
Он поднял ее на ноги и обнял, умеряя ее дрожь.
— Это никого не касается, кроме нас. Я уже говорил тебе об этом.
Урсула прижалась к нему. Минуты восторга были коротки, а часы раскаяния — бесконечны. Воспоминания о том, как Бернард много лет назад в серебряно-золотой епитрахили, подняв руку, благословил ее на брак с Эваном, снова и снова возвращали в прошлое и обвиняли ее. В историях, которые она слышала от других или читала в книгах, отношения, подобные тем, какие сложились у нее с Бернардом, случайно начинались и заканчивались, но никогда в этих историях не говорилось ни слова о том чувстве смущения и вины, которое испытывала она. Возлюбленный Господь! Что бы сказала ее мать, если бы когда-нибудь узнала об этом?! Это были отношения мужчины и женщины, которые еще оставались детьми, охваченными волнующим трепетом запретной взрослой игры, но и постоянно испуганными ею.
А у Бернарда Квэкса появилась теперь ко всему этому и дополнительная забота. Мальтрейверс заговорил об убийстве Гэбриеля, когда они в первый раз встретились этим утром, возможно, мимоходом, но… но теперь он намеренно искал экземпляр первого издания Ральфа-Сказочника. Знал ли он уже что-то? И если да, то что? С кем еще в деревне мог разговаривать этот неожиданно обеспокоивший пастора гость? Неужели вирус вернулся, приняв иное обличье?
Мальтрейверсу пришлось подождать, прежде чем его обслужат в медмелтонском универмаге, куда он зашел купить цветы для Вероники. Впереди него стояло несколько человек, и расчет с каждым включал также неторопливый обмен последними новостями и сплетнями. Каждый дюйм пространства в крошечном магазинчике был забит товарами, уложенными в стопки, сваленными в кучи и расставленными по полкам в хаотическом беспорядке. Пучки сухих трав и гирлянды чеснока свисали с потолка среди мягких игрушек в целлофановых пакетах; консервированные фрукты стояли рядом с пачками стирального порошка; кремы для бритья и микстуры от кашля делили небольшое пространство с рассортированными коробками для винтов и прокладок. Проход, сложный, как лабиринт, вился вдоль границы, образуемой серебристыми стальными лопатами, бочонком с сухим горохом, кулями с бездымным топливом, башней из желтых пластиковых корзин, сложенных шезлонгов и зеленых свернутых шлангов в футлярах.
