Я рассмеялся, глядя в эти широко распахнутые глаза. Я зашевелил губами, копируя движения окровавленной пасти смерча, которая втягивала в себя рассеченный язык и возвращала ему прежнюю форму. И пока вся его энергия уходила на то, чтобы восстановиться, я вновь напал на него, а в толще перевернутого конуса, непрерывно сменяя друг друга, возникали все новые лица, как будто смерч выбирал наилучший способ уничтожить меня.
Но он не мог это сделать. Я скармливал ему похищенные души десятков недавно убитых существ. Это были свежие души, и, что важнее, смерчу приходилось поглощать их в одиночку. Мной овладел знакомый ужасающий экстаз, отведав который ты уже никогда не забудешь это чувство, всегда будешь его страшиться и жаждать. Жизненная энергия моих жертв наполнила мое человеческое тело и превратила его в нечто неестественное и вместе с тем сверхъестественное, в канал, по которому передавалась темная сила клинка. Теперь я принадлежал ему без остатка.
Меч вонзился в чрево Шоашуана. Только Равенбранд знал, куда нужно наносить удары, ведь только он полностью находился в плоскости демона, могущество которого я однажды пытался обуздать. Но теперь у меня не было столь благородных целей. Я боролся за свою жизнь и душу.
Хлынувшая в меня черная энергия обострила мои чувства. Меня переполняло ощущение жизни, мое сознание было совершенно ясным. Я без труда отражал каждую попытку щупалец схватить меня. Я бешено хохотал, вновь и вновь атакуя голову смерча, а он визжал, вопил и содрогался, грозя сокрушить окрестные горы.
Не знаю, в какой мере я оставался Ульриком, а в какой — Эльриком Мелнибонэйским, но я старался не терять связь с ними обоими. Мне казалось, что к ним приковано внимание тысяч существ, привлеченных энергией Черного клинка. Может ли добро возникать из зла подобно тому, как зло порой рождает добро? Это не парадокс, а факт человеческого существования. Я обоими руками вонзил меч в что-то, напоминавшее яремную вену Шоашуана, и был вознагражден. Смерч внезапно расплылся огромным зловонным облаком и облил меня своими внутренностями и кровью. Я был наделен невероятной силой, но липкая зеленая каша сковывала каждое мое движение и затвердевала на моей коже.
Я нанес противнику смертельный удар, но теперь оказался совершенно беспомощен. Вихрь закружил меня и швырнул на Серебряную тропу точно так же, как прежде Оуну. Я упал плашмя, но не выпустил из рук меч, сумел подняться на ноги, и в тот же миг увидел чудовищного белого бизона, который мчался ко мне.
Мои инстинкты и кровожадность клинка слились в едином порыве. Я выставил черное лезвие вперед словно шпагу и вонзил его в грудь огромного животного. Второй удар свалил бизона с ног. После третьего по льду разлилась его кровь.
Я повернулся, торжествуя и ожидая услышать похвалу тех, кого спас.
Первым, что я увидел, было лицо человека, который появился здесь вторым. Оно было таким же бледным, а глаза — такими же красными, как у меня. Он вполне мог оказаться моим сыном; на мой взгляд, ему было не больше шестнадцати лет. На его лице застыл выражение недоверия и испуга. В чем дело? Это был тот самый юноша, которого я видел на острове. Кто он такой? Он не был ни моим сыном, ни братом. Однако в его мрачном лице явственно угадывалось сходство с моими семейными чертами.
— Итак, — заговорил я, — враг повержен, господа. Чем еще могу быть вам полезен? — Ответом мне было молчание. — Или вам не по нраву подобные приключения? — Меня все еще переполняли самодовольство и эйфория, вызванные кровопролитием.
Потом я заметил, что мужчины смотрят на меня с осуждением, как будто я сделал что-то неподобающее или даже совершил преступление.
Айанаватта выступил вперед. Выхватив меч из моих рук, он бросил его на тропу. Потом он развернул меня и указал на то, что лежало за моей спиной:
— Она должна была провести нас по льду. Только Белая женщина-бизон способна пройти Серебряной тропой. Теперь она мертва.
Это была Оуна. Ее белая накидка из бизоньей шкуры пропиталась кровью. Раны на ее теле располагались именно там, куда я наносил удары мечом. Мало по-малу мной овладевал ужас содеянного. Я поднял меч и швырнул его над лед подальше от тропы.
Оуна спешила мне на выручку, а я в боевом угаре погубил ее!
Она была золотой, когда Рим еще не был основан.
Когда Греции не было — философские видела сны.
Она эпохи наблюдала, как развивался Человек,
Ее слава была долгой, но пришел упадка век.
Не веря своим глазам, я побрел к останкам Оуны. Неужели я действительно убил свою жену? Я желал лишь одного — чтобы загадочное животное, рассеченное моим клинком, оказалось иллюзией, фантомом.
