— Мне не нравится, что он пишет, будто из-за немилости со стороны возлюбленной дамы ему не радостна даже Пасха в цвету. Я бы все же воздерживался, от таких дерзостей. Стихи стихами, а святые чувства, христиан надо беречь.
— Что за брюзжание, Ришар! Бубнишь, как какой-нибудь патер, влюбившийся в прихожаночку. Ты не в духе? Как твой роман с прелестной Ауиной?
— Она глупа, как пробка и надоела мне до «говдко» под ребрами. Правду говорят, что Бертрана бросила милашка Мауэт?
— Еще бы, ведь она застала его с Гвискардой в самый любопытный момент! Все же Бертран мил. Этакий большой ребенок.
— Из-за этого большого ребенка, мама, человек двадцать уже отправилось на тот свет.
— Все-таки, если это заведение существует, должен же его кто-то посещать.
— Ну, а что нового в мире, сынок?
— В мире?.. Да, все та же скука… Хотя, впрочем, я не прав. Слыхала? Беккета причислили к лику святых.
— Слыхала. Бедный Генри, теперь ему будет гораздо труднее, доказать, что он тоже благонамеренный христианин.
— Мне жаль отца. Ведь Томас был порядочная скотина. Отец все сделал, чтобы помириться с ним, а он… Вряд, ли отцу удастся зазвать в Оксфорд хороших преподавателей. Все отвернулись от него.
— Такова жизнь, мой мальчик. Солнце твоего отца уже давно закатилось, и вам, мои соколята, пора попросить у него примерить корону Англии.
— Нет уж. Воевать против собственного отца? Уволь! Лучше я поеду в Палестину. Кстати, как ты думаешь, не поехать ли мне и впрямь в Святую Землю? Там сейчас стало так интересно. Представь себе, тамплиеры начали войну против Старца Горы Синана и двинули свои полки к северу от Иерусалима.
— Вот как? Они еще в прошлом году собирались это сделать.
— Но ведь в прошлом году у них переизбрали великого магистра и произошло воссоединение с теми, которые паслись под крылышком у короля Людовика.
— Ах, ну да, я слышала что-то такое. Что же подвинуло их начать войну в этом году?
— Убийство Триполитанского графа Раймунда. Его нашли — с кинжалом в затылке и всего обсыпанного золотыми монетами. Это переполнило чащу терпения. Как я люблю это выражение — так и хочется увидеть чашу терпения, которая переполняется, и из нее текут лавины разгневанных воинов. Так что мне, идти воевать с ассасинами?
— Твой отец отправился в крестовый поход в таком же нежном возрасте, как ты сейчас. И что из этого получилось? Ничего хорошего. Дабы как следует научиться воевать на востоке, надо хорошенько повоевать со своими, в Европе.
— Да? Ну и ладно. Хочешь, я спою тебе свою новую сирвенту? Правда, я еще конец не придумал.
— Спой, мой рыжий жавороночек.
Элеонора послушала пение сына. Он пел прекрасно, и сирвента была изумительна. Если так дальше пойдет, он затмит своими сочинениями всех трубадуров Прованса. Но ведь он должен быть королем, он знает это. Ришар, а не Анри. И, может быть, героем, какими не стали ни Генри, ни Людовик, ни один из великого множества ее поклонников и любовников.
Когда Ришар ушел, королева села за стол, пергамент и стала писать — не кансону, не сирвенту, балладу. Из под ее пера вдруг полились какие-то чудовищно занудные рассуждения о предназначении великой женщины в этом мире. Эта великая женщина заставляет мужчин страдать, мучаться, и, независимо, во славу или назло женщине, мужчина создает прекрасное — воюет, покоряет города и государства, строит красивые здания, основывает университеты, собирает под свое крыло художников, ваятелей, поэтов. Женщина в искусстве бесплодна, она не способна написать сносное подражание великой поэзии. Зато она плодотворна в другом! Не говоря уж о рождении детей Великая женщина рождает вокруг себя великих мужчин. В этом ее предназначение.
Элеонора вдохновилась своими доморощенными философствованиями и исписала порядочно, прежде чем спохватилась и взялась перечитывать написанное. Прочитав, посмотрела еще раз на себя в зеркало и сказала самой себе:
— Стара, некрасива, да еще вдобавок и поглупела.
