— Кажется, Амальрик полагает, что тамплиеры — всего лишь легкий передовой отряд его армии, — сказал великий магистр. — Пора напомнить ему, кто мы такие.
Через несколько недель два десятка тамплиеров во главе с сенешалем Жаном де Жизором ворвались в королевский дворец, почти без препятствий дошли до покоев Амальрика и умертвили короля-предателя, вообразившего, что он в состоянии заменить одних союзников на других — тамплиеров и госпитальеров на ассасинов.
Узнав о смерти Амальрика, Синан вынужден был согласиться платить дань ордену Храма Соломонова и стал ввести долгие переговоры о союзе с султаном Саладином. Фальшиво принять христианство было бы для него гораздо легче, чем вернуть своих ассасинов в лоно Корана, но что поделаешь. Спустя два года после похода тамплиеров в горы АнтиЛивана, Саладин начал первые боевые действия против крестоносцев.
Тем временем, в Иерусалиме воцарилось полное и нераздельное господство тамплиеров. Их власть теперь никто не ограничивал, ибо они сами возвели на трон нового короля — Бодуэна IV, безвольного и неумного, да к тому же, как поговаривали, успевшего перед тем, как сесть на престол, заразиться проказой, особо люто свирепствовавшей тогда в Святом Граде. Франсуа Отон де Сент-Аман снискал славу настоящего героя-победителя, подобного Годфруа Буйонскому. Его любили, им восторгались, его славили и увенчивали лаврами, и все же, подспудно люди догадывались о том, что правая рука великого магистра имеет гораздо больше власти, чем он сам, а правой рукой Франсуа Отона был сенешаль Жан де Жизор, человек высокого роста, длинноносый и длинноволосый, некрасивый и неприятный, с тяжелым, пронизывающим взглядом черных, как угли, глаз. В отличие от де Сент-Амана, им не восторгались, его не любили, над ним смеялись, каждый шут имел у себя в загашнике накладную бороденку из клока шерсти черного козла, подобную той, что болталась на подбородке у сенешаля де Жизора: все знали о том, что сенешаль мужеложец и спит с прецептором Жаном де Фо, и по этому поводу сочинялось бесчисленное множество анекдотов; все также знали о том, что он спит не только с любовником, но и со своей воспитанницей, затюканной и бессловесной Мари, которая была похожа на Жана де Жизора, как родная дочь, и по этому поводу тоже не умолкали пересуды, но сколько бы ни потешались над сенешалем великого магистра, сколько бы ни перемывали ему косточки, сколько бы ни сочиняли анекдотов и сплетен, все испытывали перед ним необъяснимый, мистический страх. Все, чего бы ни захотел Жан де Жизор, непременно как-нибудь да исполнялось. И тем не менее, душа его не знала счастья, оставаясь такой же пустой и заспанной, как в тот миг, когда он появился на свет с выражением вопроса на лице: «Ах, зачем вы меня потревожили? Кто вам это позволил?» Он мечтал отомстить убийцам своего отца, и он сделал это. Имя Тортюнуара вычеркивалось из всех списков и приказано было считать, что такого великого магистра ордена не было вовсе. Память о Бертране де Бланшфоре получила в этом смысле пощаду, во лишь постольку, поскольку Жан своей рукой задушил его. К тому же, с Бертраном было связано много хорошего в жизни Жана, и он решил не вычеркивать его напрочь из истории.
Он мечтал, чтобы все узнали, каково иметь дело с Жаном де Жизором, и эта его мечта сбылась. Каждый знал теперь о могущественном сенешале, о его чудовищной власти. Каждый знал, о том, что это он совершил убийство Томаса Беккета и он убил короля Амальрика, но мало того — об этом еще, вдобавок и не принято было говорить во всеуслышанье. Кто убил Беккета? Какие-то рыцари по приказу короля Генри. Кто убил Амальрика? А разве его убили? Да нет же, он сам умер с перепугу, когда тамплиеры явились к нему во дворец с грозным ультиматумом, касающимся его переговоров с шах-аль-джабалем Синаном. Все знали, и все боялись. Боялись не кинжала в затылок и не яда в стакан — боялись страшного взгляда черных глаз сенешаля де Жизора.
