«Ответка» пришла буквально на следующий день. Как обычно, я приехала в университет и прошла с утра в аудиторию, но группа в этот раз встретила меня не смехом, а каким-то звенящим, неестественным молчанием. Такое бывает, когда в помещение внезапно заходит тот, кого только что весело обсуждали.
Кто-то сделал страшное лицо, и тишину нарушили несколько сдавленных смешков. Я подошла к своему месту и увидела сложенный вдвое листок. Села за парту и, помедлив, все-таки развернула его.
Послание было написано большими заглавными буквами, чтобы не палить почерк.
«ДЕКАНОВА ПОДСТИЛКА», — всего два слова, столкнувшие меня в пропасть ужаса.
Не могу поверить. Юля все-таки меня предала!
Справившись с первым мгновением шока, я скомкала оскорбительную записку и запустила ею в мусорное ведро. На удивление, попала — правда, не совсем туда, куда планировала. В аудиторию как раз вошла Аделаида Павловна, и бумажный комочек ткнулся в ее грудь и упал на пол. Начавшийся было смех стих.
Преподавательница медленно наклонилась и развернула листок. Вот, черт… К ее впалым и бледным, как у Белоснежки, щекам прилила кровь, когда она прочла написанное в нем послание.
— Что это такое? — спросила она, помахав запиской.
Группа промолчала.
— О каком декане речь? О Вениамине Эдуардовиче, как я понимаю? — ледяным тоном продолжила расспрос Аделаида. Она аккуратно расправила бумажку и убрала вещественную улику в папку к другим документами.
Ответом снова была тишина. Я сидела ни жива ни мертва, ругая себя последними словами за дурацкую выходку. Кажется, у меня началась черная полоса в этом университете… Я не только угодила в опалу у своей же собственной группы, но и втянула в намечающийся скандал преподавательницу. И не абы какую, а самую что ни на есть заинтересованную.
Может, она решила, что ругательство адресовано ей?..
— Хорошо, поставлю вопрос иначе, — Ада тем временем все никак не могла успокоиться. Кажется, впервые за время работы в Ливере нам удалось вывести женщину из себя. — Кто кинул записку?
— Красовская! — сдала меня Ленка Бердникова.
— Надо же, — Аделаида приподняла брови и подошла к столу, цокая тонкими каблучками. — Уж от кого, а от тебя я такого не ожидала, Рита. Декан будет поставлен в известность, не сомневайся. Итак, тема сегодняшнего занятия…
Урок начался. Со стороны могло показаться, что он проходил также, как и обычно, а вот если смотреть на ситуацию изнутри… Я чувствовала себя отвратительно. Нет, не так. Ни одно из известных мне слов не могло вместить всех эмоций, что зарождались и набирали силу у меня на душе в течении следующих сорока минут. Это была гремучая смесь из разочарования, обиды, злости, страха и невыносимой боли, дополненная физическими ощущениями — тахикардией, легким головокружением и тошнотой.
Масштабности разворачивающейся внутри меня драмы мог позавидовать сам Шекспир.
Более того, разъяренная Аделаида Павловна решила вусмерть задергать меня наисложнейшими вопросами, ответы на которые я вряд ли смогла бы дать и в спокойном своем состоянии. Она буквально раскатала меня катком по асфальту, словно мстя за провокационную записку. И поставила двойку.
Так что да, это занятие по зарубежной литературе очень сильно отличалось от предыдущих — даже Верстовский в свои самые злющие времена приводил меня в меньшее уныние.
Пока я гадала, станет ли преподавательница жаловаться на случившееся Вениамину, пара подошла к концу. Одногруппники, тихо посмеивающиеся в течении урока, собрали вещи и повалили из аудитории, будто забыв о моем существовании. Я вынырнула в коридор одной из последних, пребывая в расстроенных чувствах и имея двойку в ведомости.
Но плохая отметка была меньшей из моих бед. Помимо того, что я сама вляпалась в дерьмо, меня волновало, что я могла обмакнуть в него и декана. Если слухи о его романе со студенткой дойдут до преподавательского состава, это может плохо сказаться на его карьере.
Чем рисковала я в случае обнародования нашей связи? Комфортной учебой в университете и дружбой — не только с Гардениной, но и с другими студентами. Не так уж и много, если вдуматься. А вот он рисковал неплохой должностью в любимом учебном заведении, которому отдал лучшие годы своей профессиональной деятельности.
— Чего такая грустная, Красовская? — подскочил ко мне сзади Мильнев так внезапно, что я и сама подпрыгнула на месте. Он испугал меня до чертиков, но испуг быстро сменился злостью. Если другие одногруппники не лезли ко мне в открытую, то Стас, конечно, не мог удержаться от прямой нападки.
— А тебе какое дело?! — рявкнула я, чувствуя, что еще немного, и кинусь на него с кулаками. Драться с мальчиками — такого опыта в моем жизни еще не было, но деструктивные эмоции настойчиво требовали выхода.
