— Воу, полегче! Я всего лишь спросил, — примирительно поднял руки бывший друг Ромки, отодвигаясь от меня подальше.
— Чтобы позлорадствовать?
— О чем? Что вообще происходит? Почему вы с Гардениной больше не сидите вместе? И зачем ты кинула бумажкой в Аделаиду Павловну?
Я глубоко вздохнула. Может, зря я накинулась на Мильнева? Он был первым, кто вообще заговорил со мной после того, как мы поссорились с Юлей. Да и записка — явно не его рук дело.
— То, что было написано в этой бумажке, задело меня, — я пошла по коридору дальше, и парень пристроился рядом.
— Почему?
— Потому что оно было адресовано мне, — старалась говорить с ним простым языком, как с ребенком, чтобы он быстрее понял и отстал.
— Ого, — глубокомысленно изрек Стас.
— Не знаешь, кто написал ее? Или положил на мою парту?
— Неа. Я вообще стараюсь не обращать внимание на этих придурков. Гениальные писатели хреновы! — ответил он, и мне вдруг вспомнилось, что он и сам, начиная с декабря, сидел один на заднем ряду и почти ни с кем не общался. — А что в ней было написано?
— М-м-м… — задумалась я. Послать Мильнева куда подальше с его любопытством? Но зачем. Он и так обо всем узнает скорее всего.
— В записке намекалось на мою половую связь с Верстовским. Тем, который старший, — постаралась придать голосу как можно больше небрежности, будто эта наглая ложь не имеет с действительностью ничего общего.
— А это разве не так? — Стас не особо удивился, лишь приподнял брови, глядя на меня.
— Ну… — растерялась я.
— Я еще осенью заподозрил, что ты мутишь с нашим ужасным деканом. И некоторые считали так же. О вкусах не спорят, но…
— В смысле, «еще осенью»?! — у меня подогнулись колени. Мне пришлось остановиться, чтобы не упасть, и развернуть Мильнева к себе, напряженно ожидая пояснения.
— Ну, вы постоянно прятались с ним по углам, то на Осеннем балу, то на вечеринке у… ЭТОГО, — он не стал произносить имя Ромки. — Он часто просил тебя подойти после занятий и вообще смотрел так, будто хочет съесть или… облизать с ног до головы.
— Стас! — воскликнула я, прижимая руки к мгновенно зардевшимся щекам.
— А уж после того, как он поставил тебя на роль Гермии, да еще и сказал таким слащаво-приторным голосом, что ты талантище…
— Ладно, ладно, я поняла! Хватит! — вот уж не думала, что Мильнев настолько наблюдателен и прозорлив. Неужели все было настолько очевидным?!
— Не подумай, мне вообще по барабану, с кем ты трахаешься, Красовская, — оскалился Стас. Ну хоть голос понизил, пока мимо проходили студенты с начальных курсов, уже спасибо. — А уж если это может насолить Ромке, так я только за.
— Ох! — что обо всем этом думал Рома, мне еще предстояло узнать. И лучше это знание оставить на потом.
Мы как раз подошли к нужному кабинету. Прошла всего одна пара, впереди было еще три. Я внутренне сжалась и напряглась, входя в аудиторию. Большая часть группы была уже на месте и, такое ощущение, с нетерпением ждала моего появления.
На парте, за которой я обычно сидела, опять лежала записка. Мы со Стасом на мгновение замерли, смотря на белый листок, словно на бомбу замедленного действия. Он пришел в себя первым.
Плюхнулся на мое место, быстро прочел послание и убрал его к себе в карман. Правда, я все равно успела увидеть и прочитать непристойное слово на букву «ш».
— Садись, чего застыла, — Мильнев кивнул на свободный стул рядом с собой.
Последующие пары прошли так же увлекательно (то есть, напряженно), как и первая, с тем исключением, что ведущие их преподы еще не успели на меня взъесться. Стас, похоже, накануне сильно бухнулся головой об острый угол — другого объяснения тому, почему он вдруг решил скрасить мое одиночество, я не находила.
Ну да бог с ним. Не в моем положении крутить носом и отказываться от моральной поддержки, пусть даже такой сомнительной. На последней паре, когда я уже грезила дорогой домой, стало еще веселее. Мне написал Верстовский.
«Что это?!» — без приветствия спросил он. К сообщению прилагалось фото злосчастной записки, пребывающей в еще худшем состоянии, чем тогда, когда я ее видела в последний раз. Видимо, занятая Аделаида только сейчас добралась до декана с поклепом. А перед этим пускала над листком слезы, рвала его на мелкие кусочки и снова склеивала их друг с другом.
«Переработанный деревополотничий материал», — ответила я, надеясь, что он уловит мой горький сарказм.
«Ты ведь через двадцать минут освободишься? Сможешь подойти ко мне после пары?».
«Слушаю и повинуюсь».
«Я серьезно. Это не повод для шуток».
И я — серьезно. Если он хочет увидеть меня, то не в моем праве отказывать ему после того, как сама так отчаянно жаждала его внимания.
Но хотела ли я общества декана именно сейчас?.. Могла ли рассказать о всем том ужасе, что пришлось мне пережить, и не растерять остатки самоконтроля? Сомневаюсь. Того и гляди, взбешусь и отчебучу какое-нибудь очередное сумасбродство, за которые и полюбилась моему не сумасбродному ухажеру. Например, наору на него и обвиню в том, что он-таки добился своего и превратил мою жизнь в кошмар.
