— Ну почему он такой злыдень, а? — я обессиленно рухнула головой на стол. — Если Моль не выздоровеет в ближайшее время, я просто помру!
Мне хотелось плакать от собственной неудачливости. Не может быть, чтобы Верстовский оказался моим преподом случайно — и не когда-то, а именно после вчерашнего разговора!
Юля о деталях нашего диалога не знала (я лишь рассказала ей, что декан предложил мне перевестись в связи с… м-м-м, техническими причинами, подкрепленными предубеждением и личной неприязнью). Она отнеслась к замене преподавателя философски.
— Не парься, он привыкнет к тебе. Вы, считай, родственники.
— Считаешь? Если ты намекаешь на связь с Романом, то я почти забыла, как он выглядит. Да и родственные узы еще не гарантируют прекрасных взаимоотношений.
— Стерпится-слюбится. У вас ведь все серьезно, да? — лучшая подруга шутливо стукнула меня кулаком по плечу.
Да, настолько серьезно, что он не вспоминает обо мне второй день. Если бы не нервотрепка с его отцом, Роману бы крепко не повезло при следующей встрече. А так…
Так у меня появился достаточной силы отвлекающий фактор. По мощности сопоставимый с неудовлетворенной девичьей похотью.
Пятиминутная передышка закончилась в один миг. Декан вернулся в аудиторию, одногруппники надели траурные мины. Над нами навис призрак Шекспира.
— Итак, дамы и господа, — Вениамин Эдуардович вернулся за кафедру. — Какие вопросы возникли у вас по прочтении “Венеры и Адониса”?
После некоторого замешательства руку поднял Михаил с последнего ряда — долговязый шатен, не столь привлекательный, как Роман, но такой же раздолбай.
— А если их не возникло?
— Если так, — в голосе Верстовского зазвенел металл, — становится неясно, что вы забыли на факультете художественной литературы… Да и вообще в нашем вузе. Классические произведения должны порождать споры и диалоги в думающих головах, которые затем хочется излить на бумагу… — Пользуйтесь случаем, пока отвечаю я. В следующий раз это придется делать вам. Итак…
Я задумалась — а сколько книг написал сам декан, и писал ли? В целом я была с ним согласна. Что касалось юношей в нашей группе (да и в целом на потоке), то одержимых книгами было немного. В основном создавалось впечатление, что молодые люди выбрали Ливер как меньшее из зол.
Студенты насупились и постарались разродиться вопросами. Гарденина незаметно полезла в смартфон. Что касается меня, то в голову приходило сплошное неприличное. Такое и спрашивать стыдно. Или на это и была ставка?.. Сейчас как скажет: “Красовская?”
— Красовская! — я вздрогнула, но то был всего лишь Стасян, шипящий через половину класса. — Спроси, практиковали ли в то время связывание?
Верстовский, конечно, все услышал, и уже начал поворачивать к нам недовольное лицо, но храбрая Юлька спасла меня от позора. Она вытянула руку во всю длину и выпалила на одном дыхании:
— Вениамин Эдуардович, можете пояснить одну деталь? В начале поэмы есть фраза: “Она хватает потные ладони”… Я решила, что это неточность перевода, но в другом варианте вообще: “И хвать ладонь, и жадно лижет пот”… — Гарденина умолкла, смутившись.
— Буэ! — высказался кто-то с соседнего ряда.
— Слишком натуралистично для нашего века, правда? — хмыкнул декан. — А в те времена влажная рука считалась признаком телесного полнокровия и свидетельствовала о силе чувственных влечений…
Физиономии одногруппников приобрели глубокомысленное выражение.
— Ненавижу потные ладони, — шепнула я.
— Аналогично, — ответила подруга. Ее смелость вдруг приоткрыла заслонку в тугодумных молодых умах, и роящиеся там вопросы так и посыпались наружу. Видя, как охотно Верстовский делиться познаниями в области средневекового полового мышления, парни и девушки спрашивали наперебой.
— Почему Афродита так откровенно навязывается Адонису? — с ужасом спросила белокурая Маша Григорьева. — Это выглядит отвратительно…
— Не отвратительно, а прекрасно, — возразил Вениамин Эдуардович, явно смягчившись. — В античные времена стереотип о необходимости мужского первого шага в отношениях еще не был распространен. Взрослая женщина, открыто заявляющая о своих желаниях — это необычно и волнующе.
“Да, а если она еще и трусики соответствующие носит, и подавно…”. Меня охватил стыд и отвращение в ответ на собственные мысли.
— Красовская?
Верстовский застал меня врасплох. Я глубоко вздохнула.
— Насколько я помню, в финале пьесы Адониса убьет вепрь… Встреча с кабанами всегда столь фатальна, или они неопасны, если их не провоцировать?
Мы скрестили взгляды. Декан молчал. Он не знал ответа на мой вопрос. Молчали и одногруппники, трагичная развязка столь легкомысленного произведения поразила их. Неожиданно скрипнула дверь, а вместе с ней и мое сердце. У входа в аудиторию стояла моя любовь.
— Пап?.. — Ромка не меньше меня был удивлен неожиданному повороту сюжета. — Э-э-э, Вениамин Эдуардович, можно войти?
— Нельзя, — декан осадил направляющегося к рядам сына. — Дождись перемены.
