— Или вы пришли, чтобы убить меня… бутылкой из-под шампанского? — декан отпил из бокала и криво усмехнулся. Его темная челка, которой предписывалось лежать, красиво уложенной назад, растрепалась и упала ему на глаза, придавая мужчине какой-то разбитной, хулиганский вид.
Надеюсь, он не успел сильно напиться. Не знаю, что у него там, виски или коньяк, но уж точно не "Буратино". А с нетрезвым Вениамином Эдуардовичем мне еще не приходилось встречаться, и бог его знает, как он отреагирует на мою сумасбродную выходку… На ВСЕ мои выходки за сегодняшний вечер.
— Так чего вам надо? — повторил он. — Будете пытать меня ледяным молчанием?
Все также молча я подошла к окну и задернула шторы, передвинув сначала одну тяжелую портьеру из жаккарда, потом другую. Для этого пришлось приблизиться к отцу Ромки. Мне было страшно, ОЧЕНЬ страшно, но раз уж решила идти до конца, нужно действовать… Мои колени подрагивали, а внутри все тряслось, скручивалось, переворачивалось. Я не могла поднять глаз от стыда, и вообще смотрела куда угодно, кроме Верстовского.
Декан и сам не захотел стоять со мною рядом — стоило мне приблизиться, и он отошел от окна подальше. А после и вовсе присел на кровать, уже не скрывая оторопи при виде моих действий.
Покончив со шторами, я медленно обернулась и подошла к нему. Поставила одну из ног на матрас рядом с ним и перевернула бутылку горлышком вниз над своей коленкой. Каблук наполовину погрузился в мягкую постель, по обнаженной голени заструилось шампанское, пятная синее атласное покрывало и заливаясь мне в туфлю.
— Хорошо, я согласна. Целуйте!
Верстовский сглотнул, неотрывно глядя на бесстыдно выставленную ляжку.
— И как это понимать? — через несколько долгих, превратившихся в вечность, секунд спросил он.
Мои щеки медленно покрывала краска. Шампанское закончилось, на полу образовалась целая лужа, а декан даже и не думал валяться у моих ног. То есть, конечно, думал — по глазам его видела — но сдерживался изо всех сил.
Неужели, не дожала?.. Изначально я планировала сделать это немного иначе — поставить туфлю не на кровать, а прямо ему на колено, но в последний момент как-то застеснялась.
— Я же сказала, что согласна стать вашей любовницей, — дрожащим голосом пояснила я. Говорить было чудовищно сложно, да что говорить — даже дышалось, и то с трудом.
По лицу декана можно было читать, как по книге. Возбуждение, удивление, радость, смущение. Недоверие. Злость. И тем не менее, он молчал, а мое ожидание становилось все более унизительным. Неужели меня ожидает второй факап за вечер? Я еле держалась на ногах (если быть точной, то даже на одной ноге), меня начинало колошматить из стороны в сторону — от опьянения, гнева и разочарования. Когда я уже думала, что сейчас свалюсь — желательно, сразу в обморок — Верстовский резко встал и обошел меня сзади.
— Я, конечно, безумно рад и все такое, но полностью ли вы отдаете себе отчет, Красовская? — глухим голосом спросил он, обнимая меня левой рукой за плечи, прижимая к своей груди, а другой выхватывая пустую бутылку из моих разом ослабевших пальцев. — Пути назад не будет, и у вас не получится отфутболить меня прямо посреди… процесса. Я пойду до конца.
Отдавала ли я отчет, была ли уверена на все сто… Нет, конечно же, нет. Отдаться ему сейчас — все равно, что добровольно прыгнуть в пропасть, которая разделяет наши жизни. Прыгнуть и надеяться, что дно окажется не таким уж и глубоким, или в процесс падения вдруг вмешаются сверхъестественные силы.
Но я была пьяна, зла и одинока. У меня только что второй раз закончились одни и те же отношения. А моя лучшая подруга весь вечер прообщалась с другими людьми и вообще грезила о том, как соблазнить единственного человека, которому я была дорога — пусть и только в физическом плане.
— Отдаю, — выдавила я сквозь зубы.
— И что же послужило причиной такой перемены, Марго? — мужчина уткнулся лицом мне в волосы и вдохнул их запах. — Неужели этот мелкий… недоносок, чьей фамилии я, к его счастью, не знаю… Разбудил в вас такой неукротимый телесный голод, что вы пришли утолять его ко мне?
— Причина — сочувствие и любовь к ближнему, — я наконец встала на обе ноги. И потерлась спиной о его грудь, чувствуя, как она полыхает огнем и вздымается от тяжелого, будто после бега, дыхания. — Не могу больше видеть ваши страдания, Вениамин Эдуардович. Считайте, что добились своего.
— Нет, — он так резко отстранился, что я снова зашаталась. Верстовский отошел и поставил бутылку на тумбочку.
— Нет? — переспросила я, скидывая туфли. Мне ужасно надоело балансировать на каблуках. — Почему же?
— Вы пьяны.
— Это не ваше дело.
— И ужасно невоспитанны. Как вы разговариваете с декан собственного вуза?
— Накажите меня, — хихикнула я, хотя мне было вовсе не смешно. Внутри поднимался нешуточный гнев.
— Клянусь, Красовская, вы доиграетесь, и получите-таки хорошую порку за то, что постоянно издеваетесь над моим чувствами, — декан грозно свел брови.
— Так что же мешает?.. — я покрутила прядь волос, прекрасно зная, что на мужчин этот жест действует, как красная тряпка на быка в плане секса.
