– Герр Арисмундий, я требую! Его императорское величество дал четкие указания выделить из казны запрашиваемую сумму для устроения приема по высшему уровню!
– Только через бумагу! – Казначей рачьей поступью наконец-то добрался до выхода и, вдохнув поглубже, гордо распрямил плечи: – А теперь разрешите откланяться, у меня срочные дела.
Пока распорядитель не успел вставить ни слова, развернулся на каблуках и припустил по коридору. Этот финансовый бой был выигран, но впереди стояло сражение за смету праздничного стола.
Меж тем его императорское величество, Ваурий тринадцатый, и не подозревая, какие баталии развернулись в малом приемном зале, размышлял о гостях, к приему которых дипломаты обеих держав готовились не один год.
Веремея – государство сопредельное, маленькое, но гордое. Подмял бы император уже давно всю их гордость под ободья великой державной армии, но мешали земли, которые населял веремский народец. Непролазные топи, чередующиеся с лесами. В них вязли конница и пехота, лучникам негде было развернуться: в ельниках и ивняках много ли настреляешь, когда ни противника толком не видать, ни стреле прямо пролететь? А за каждой кочкой ждут дружественные силки или бочаги, замаскированные плавуном под полянку, распахивают свои объятия. Меж тем через Веремею пролегает кратчайший путь к восточным морским воротам.
Пробовал идти войной Ваурий, два раза пробовал, а толку чуть: пройдет войско маршем по колено в грязи, не приняв ни одного сражения, растеряв по болотам половину солдат. Объявит Веремею взятой, оставит гарнизоны да остроги из самых невезучих и вернется. На следующий год поедут обозники за данью, а собирать ее не с кого – остроги пусты, гарнизоны и заставы выжженные стоят посреди болот, и… никого.
Иногда императору Ваурию казалось, что эта маленькая болотистая Веремея – бездонная яма, в которую сколько ни кидай солдат и средств – все равно не наполнится. Вот и пришлось идти на мировую, посольство это хвостато-ушастое принимать.
Ваурий был замечательным политиком – не умный, но мудрый – ровно настолько, чтобы разобраться, когда его пытаются обокрасть министры, и в меру глупый, чтобы не ввязываться в интриги, которые подданные плели неустанно. Что примечательно, правитель умел соблюсти грань между делами государственными и постельными, что весьма печалило его фавориток. Ведь каждая из них, сменив свою предшественницу, считала, что она-то обязательно сумеет если не стать шеей его величества, то уж влиять на его решения будет точно. И каждая, получив отставку, убеждалась в своем глубоком заблуждении.
Правитель еще раз вздохнул, и, скинув халат, звонко щелкнул пальцами. Из-за распахнувшейся двери споро выбежали несколько слуг и без лишней суеты и подобострастия ловко начали одевать своего господина. В дверь поскреблись. Выразительно так, с интересом.
– Кто? – повелительно и надменно полюбопытствовал Ваурий.
– Ваш покорный слуга. – Подобострастное сопение вызвало у императора легкое раздражение.
– Ну входи, хоганов дланник. С чем сегодня?
Надобно заметить, что всерадетель порою раздражал Ваурия. Особенно в последнее время, когда хоганов слуга весь покрылся струпьями, ссохся и словно бы начал загнивать изнутри. Сам божий пастырь объяснял эту напасть проклятьем зело могучим, наложенным на него мракобесьей колдовкой. И оную, несмотря на все его увещевания, не может изловить честная инквизиторская братия. Правда, дланник умолчал о том, что к поискам активно подключились и носители слова хоганова. Но беглая ведьмовка была как пресловутый венок на похоронах, который подчиненные почему-то никак не хотели поймать… или просто не могли?
– Да все с тем же чаянием, батюшка наш, все с тем же… – Подобострастие шло всерадетелю, как корове седло, а его лебезение напоминало ритуальный танец волка-вегетарианца, которому опротивела ботва, а полакомиться чем-то посущественнее идейные убеждения мешают. Всерадетельским догматом было убеждение, что, даже если имеешь заведомое преимущество, то показывать это не след. Поэтому и разыгрывал он верноподданнические чувства перед императором.
– Негоже нам, хогановым чадам, якшаться со звериными отродьями. И были бы они хоть облику благообразного, но нет: уши остры, словно у волков лютых, хвосты эти же мракобесьи… А сколько честных воинов в их землях полегло?
Ваурий слушал причитания всерадетеля, в то время как молчаливые слуги маскировали его лысеющую макушку монаршим венцом, и размышлял, что сколь бы ни был лично ему неприятен этот человек, но он – владетель умов человеческих, наверное, даже в большей мере, чем официальный правитель. Ибо власть духовная порою сильнее власти закона, и с этим приходится считаться.
Император уже давно оценил силу влияния церкви и понимал, что смещение, а тем паче казнь нынешнего всерадетеля может зародить смуту и волнение в умах людских. Мятеж, конечно, будет подавлен, но брожение – вернейший способ пошатнуть как монархию, так и неприкосновенность границ. Поэтому-то, хоть и внимал он донесениям великого инквизитора, но все ж таки решительных шагов не предпринимал.
