Слюнявя кончик остро заточенного карандаша, он целый час ломал голову над страницами, заполненными шарадами, анаграммами, омонимами и кроссвордами. Около полуночи вновь выходил на улицу и выкуривал еще одну сигарету. Потом укладывался в постель и открывал журнал «Юный техник» – второе издание, которое ежемесячно приобретал в киоске в Радзеюве. Слушая шелест веток за окном, читал прозаическую рубрику и глубоко погружался в вымышленные миры. Каждый вечер он был кем-то другим, совсем другим. Засыпал с журналом на груди.
Просыпался до рассвета. Вставал с чувством облегчения, что в ближайшие пятнадцать часов есть чем заняться.
Спрессованный день начинался заново.
Во время работы Казимеж мысленно копался в прошлом и пробовал сложить из него нечто осмысленное или вообще хоть что-нибудь. Чаще всего вспоминал распоротое тело брата и все, что с этого распоротого тела началось.
Сначала он обошел все Пёлуново. Потом окрестные деревни. Люди говорили разное, но только не то, что ему хотелось узнать.
– Я его ни в жисть не обозвал даже, ничего. Какое мне дело, что он был немного белее других?
– Ох, родной, если б я только знал, сам бы такому голову топором проломил. Когда наконец его найдете, не жалейте.
– Здзисек такой напуганный с тех пор. Понимаете, все время боится, что с нашим чего-то похожее сделают. Видели, какой бледный. Как знать, что кому на ум взбредет?
– Слышал, в детстве его пытались укокошить. Отец мне рассказывал. Но того, что сейчас произошло, вообще не понимаю. Он же давно отсюда уехал.
– А я откуда знаю? Может, Щрубасу чего известно?
– Я? Казю, да если б я хоть что-то знал, пулей бы к тебе примчался. Может, Витковский? Он живет у дороги. Ну и солтыс. Он мог что-то слышать.
– Мне очень жаль, Казик, но не имею понятия.
– Нет, я ничего не видел.
– Нет, я ничего не видела.
– Нет, мы ничего не видели.
Два раза ему показалось, что он вышел на след.
Сначала сын Бинясов спокойным голосом сообщил, что знает, кто убил Виктора. Назвал имя одноклассника, но вскоре выяснилось: единственным преступлением обвиняемого было то, что он отбил у мнимого свидетеля девушку. Казик хорошо помнил, что случилось потом. Помнил удивление на лице младшего Биняса, свои руки на его шее, лай собаки, когда они падали на землю, и губы, лопавшиеся под его кулаком. Помнил руки, оттаскивающие его от парня, и два зуба, которые тот выплюнул.
Второй раз он дал себя обмануть солтысу.
– Дойка говорит, что видела убегавшего убийцу, – неуверенно произнес старый Грачик, почесывая кота за ухом. – Говорит, она тогда спала в поле.
– Ага, а неделю назад рассказывала, как пила со святым Петром вино на небесах, – вмешалась его невестка. – И еще как-то, помнится, хвасталась, что по ночам танцует с чертями.
Он нашел Дойку в тот же вечер. Она спала в поле, поодаль от своей старой рухнувшей хаты. Пихнул ботинком. Один раз, второй, третий.
– Дойка, говорят, ты знаешь, кто убил моего брата, – сказал, когда она наконец открыла глаза.
– А известно ли тебе, внучек, что твой братик тоже убил? Жизнь замыкает круг, жизнь должна замкнуть круг, иначе не бывает. Посеял зло – будешь его пожинать. Виктусь убил, вот и его убили.
– Черт подери, Дойка, знаешь или не знаешь? Я не собираюсь слушать эту чепуху.
– А нравится тебе моя прическа, внучек? Виктусь боялся моей шевелюры. Это все ради него. Ну как, нравится?
– Отъебись, глупая баба, – отрезал он и направился домой. Спускаясь в канаву и перепрыгивая через узкий ручей нечистот, слышал за спиной хриплый смех сумасшедшей старухи.
Потом ходил с фотографией Виктора по Радзеюву.
– Это мой брат, – рассказывал он. – Его убили. Вы никогда его не видели? Нет? Точно? У него была очень специфическая внешность. Он весь был белый, в смысле… брови, волосы, губы. Весь белый. Это называется альбинизм. Приглядитесь, пожалуйста. Тут у меня еще один снимок. Вот, смотрите. Нет? Точно?
Больше года он давал объявления в газетах. В Красном Кресте не знали, куда от него деться. Вместе с милиционерами он пытался понять, почему убитый оказался более чем в пятидесяти километрах от места жительства, – но безрезультатно. В итоге за отсутствием доказательств следствие было прекращено.
Судя по всему, мир в своей мудрости решил, что мертвый человек, лежащий ночью в поле с распоротым животом, – это обыкновенный, понятный элемент действительности, и его не следует лишний раз обсуждать.
Казимеж полагал, что проиграл свою жизнь. Полагал также, что Виктор проиграл свою в еще большей степени.
Всегда смущенный, всегда как бы в стороне от людей, в стороне от жизни, в стороне от самого себя. Ну хорошо, он был белый, был другой, но не настолько уж белый и не настолько другой. Он бы справился. Он мог нормально. Все мог нормально.
