– Бахрушина, Сорокин – к директору!
В полной тишине они с Лялькой вышли.
– Пройди, Сорокин! А ты посиди, Бахрушина.
Директриса Анна Семеновна, вздохнув, спросила:
– Ну что, Сорокин? Это правда, что Бахрушина тебя ударила по лицу на большой перемене?
– Правда, – ответил он, глядя в пол.
– За что?
– За дело.
– Ах, вот как. А конкретнее?
– Вы у нее спросите…
– Спрошу. Но сначала я хочу услышать твою версию.
– Ну, за то, что я… Что я сказал, что она… Что…
– Ты сказал, что она беременна?
– Нет! Вы что! Я этого не говорил! Я только сказал, что она… может быть… встречается… с кем-то… а это уже потом… откуда-то взялось! Это неправда все!
– В общем, ты запустил эту грязную сплетню.
– Получается так.
– Я надеюсь, тебе стыдно?
– Да.
– Позови Бахрушину.
Сашка приоткрыл дверь и кивнул Ольге, она зашла.
– Ну что, красавица? Допрыгалась?
Ольга молчала.
– Есть хоть капля истины во всех этих сплетнях?
– Нет. Хотите, справку принесу от гинеколога? Что я девственница?
Ольга злилась – на щеках у нее горели красные пятна.
– Это ты вон Сорокину принеси, а то его этот вопрос, похоже, очень занимает. Значит, так. Сейчас мы пойдем в класс, и Сорокин перед всеми попросит у тебя прощения.
Сашка еще ниже опустил голову, но успел увидеть, как покосилась на него Лялька.
– Анна Семеновна, не надо! Пусть он здесь извинится, и хватит.
– Смотрите-ка, она его еще и жалеет! Хорошо. Давай, Сорокин!
– Оля, прости меня, пожалуйста… я… я…
– Ты трепло и подонок!
– Я трепло и подонок.
– Ладно.
– Помирились, стало быть?
– Да, – ответили они хором, глядя в разные стороны.
– И прекратите эту вашу войну раз и навсегда. Учиться осталось всего ничего, а тут такие шекспировские страсти. Разберитесь, наконец, что с вами происходит. Всё, свободны!
Сашка хотел только одного – провалиться немедленно сквозь землю и оказаться дома. Но пришлось возвращаться в класс и терпеть взгляды и перешептывания одноклассников. На следующем уроке – это была физика – Анна Семеновна вошла и, оглядев всех строгим взглядом, произнесла:
– Довожу до вашего сведения, что Сорокин извинился перед Бахрушиной и признал свою вину в распространении гнусных сплетен на ее счет. Инцидент исчерпан. И если я еще раз услышу – все равно, от кого! – нечто подобное, этот кто-то в мгновение ока вылетит из школы. Всем всё ясно? Калугин, тебе ясно?
Павел Ардалионович вызвал Сашку первым и с удовольствием поставил ему «два». Назавтра девчонки объявили Сорокину бойкот, Сережка Пименов полез драться, и они наставили друг другу по парочке синяков; на всех уроках Сашка получал «двойки» и, окончательно обозлившись, ушел из школы и не посещал ее целую неделю. В городе делать было нечего, он зайцем ездил в Москву, катался на метро, пару раз сходил в кино, а то просто шатался по улицам, возвращаясь домой только к вечеру.
Долго это продолжаться не могло – мать вызвали в школу. В воскресенье позвонила Вера Федоровна, мать ахнула, но Сашка признался только в двойках и прогулах, про остальное молчал. Вечером следующего дня Сорокин, с грехом пополам отсидевший все уроки, маялся на диванчике в приемной директрисы – мать уже целую вечность сидела у Анны Семеновны, и в какой-то момент ему даже показалось, что из-за двери доносится их дружный смех! Он прислушался – точно, смеются… Что ж это такое?! Он покосился на секретаршу Аллочку, но та только выразительно пожала плечами. Наконец, мать вышла.
– Спасибо, Анна Семеновна! Я с ним поговорю.
Директриса покачала головой, глядя на унылую Сашкину физиономию:
– Смотри, Сорокин! Другого раза не будет!
– Я знаю.
– Идем, двоечник. Прогульщик! Позор семьи…
Они пошли домой пешком по Центральной улице, засаженной липами. Таяли синие октябрьские сумерки, шуршала под ногами опавшая листва, с которой не в силах были справиться дворники, а липы все роняли и роняли на тротуар желтые листья. Татьяне было жалко сына – вроде и взрослый, а все равно дурачок! И что с ним делать? Весь в отца… Она вздохнула.
– И когда мы так с тобой гуляли последний раз?..
– Мам, не сердись, пожалуйста. Я все исправлю. Честное слово!
– Некоторые вещи исправить невозможно.
Почему-то ему показалось, что она говорит не про двойки. Но главное – не сердилась и вроде бы даже не сильно расстроилась, хотя и посматривала на него с жалостью, а один раз даже обняла за плечи, притянув к себе, потом отпустила:
– Эх ты, горе мое…
Они шли, не торопясь, и Саша совсем забыл, что этой дорогой всегда ходит Лялька, выбиравшая самый короткий маршрут, чтобы не терять зря времени. А мать как раз про нее вспомнила:
– Ляля стала такой красивой девушкой, правда? Я видела ее сейчас в школе. Она теперь больше похожа на Инну, тебе не кажется?
Сашка молчал – этот разговор был для него мучителен. Слова матери словно сдирали подсохшую корочку на зудевшей ранке.
– Как у вас с ней дела?
Он взвился:
– Какие еще дела?!
– Саш, ну что ты сразу в бутылку-то лезешь?
– Мне нет до нее никакого дела!
– Правда? А тогда почему бы тебе не оставить ее в покое?
– А что я?..
– Ты сам знаешь что. Послушай, мне кажется, чем так мучиться, лучше прямо ей сказать, и все!
– Что сказать-то?!
– Что ты ее любишь.
